– А позвольте, я вам расскажу, где был я, – отвечал городничий. – Во-первых, доложу вам, что сегодня отличное время…
При последних словах Иван Иванович почти что не умер.
– Но позвольте, – продолжал городничий, – я пришёл сегодня к вам по одному весьма важному делу. – Тут лицо городничего и осанка приняли то же самое озабоченное положение, с которым брал он приступом крыльцо.
Иван Иванович ожил и трепетал, как в лихорадке, не замедливши, по обыкновению своему, сделать вопрос:
– Какое же оно важное? разве оно важное?
– Вот извольте видеть: прежде всего осмелюсь доложить вам, любезный друг и благодетель Иван Иванович, что вы… C моей стороны, я, извольте видеть, я ничего, но виды правительства, виды правительства этого требуют: вы нарушили порядок благочиния!
– Что это вы говорите, Пётр Фёдорович? Я ничего не понимаю.
– Помилуйте, Иван Иванович! Как вы ничего не понимаете? Ваша собственная животина утащила очень важную казённую бумагу, и вы ещё говорите после этого, что ничего не понимаете!
– Какая животина?
– С позволения сказать, ваша собственная бурая свинья.
– А я чем виноват? Зачем судейский сторож отворяет двери!
– Но, Иван Иванович, ваше собственное животное, стало быть, вы виноваты.
– Покорно благодарю вас за то, что с свиньёю меня равняете.
– Вот уж этого я не говорил, Иван Иванович! Ей-богу, не говорил! Извольте рассудить по чистой совести сами; вам, без всякого сомнения, известно, что, согласно с видами начальства, запрещено в городе, тем же паче в главных градских улицах, прогуливаться нечистым животным. Согласитесь сами: что это дело запрещённое.
– Бог знает что это вы говорите! Большая важность, что свинья вышла на улицу!
– Позвольте вам доложить, позвольте, позвольте, Иван Иванович, это совершенно невозможно. Что ж делать? Начальство хочет – мы должны повиноваться. Не спорю, забегают иногда на улицу и даже на площадь куры и гуси, заметьте себе: куры и гуси; но свиней и козлов я ещё в прошлом году дал предписание не впускать на публичные площади. Которое предписание тогда же приказал прочитать изустно, в собрании, пред целым народом.
– Нет, Пётр Фёдорович, я здесь ничего не вижу, как только то, что вы всячески стараетесь обижать меня.
– Вот этого-то не можете сказать, любезнейший друг и благодетель, чтобы я старался обижать. Вспомните сами: я не сказал вам ни одного слова прошлый год, когда вы выстроили крышу целым аршином выше установленной меры. Напротив, я показал вид, как будто совершенно этого не заметил. Верьте, любезнейший друг, что и теперь бы я совершенно, так сказать… но мой долг, словом, обязанность требует смотреть за чистотою. Посудите сами, когда вдруг на главной улице…
– Уж хороши ваши главные улицы! Туда всякая баба идёт выбросить то, что ей не нужно.
– Позвольте вам доложить, Иван Иванович, что вы сами обижаете меня! Правда, это случается иногда, но по большей части только под забором, сараями или коморами; но чтоб на главной улице, на площадь втесалась супоросная свинья, это такое дело…
– Что ж такое, Пётр Фёдорович! Ведь свинья – творение божие!
– Согласен. Это всему свету известно, что вы человек учёный, знаете науки и прочие разные предметы. Конечно, я наукам не обучался никаким; скорописному письму я начал учиться на тридцатом году своей жизни. Ведь я, как вам известно, из рядовых.
– Гм! – Сказал Иван Иванович.
– Да, – продолжал городничий, – в 1801 году я находился в 42 егерском полку в 4 роте поручиком. Ротный командир у нас был, если изволите знать, капитан Еремеев. – При этом городничий запустил свои пальцы в табакерку, которую Иван Иванович держал открытою и переминал табак.
Иван Иванович отвечал:
– Гм.
– Но мой долг, – продолжал городничий, – есть повиноваться требованиям правительства. Знаете ли вы, Иван Иванович, что похитивший в суде казённую бумагу подвергается, наравне со всяким другим преступлением, уголовному суду?
– Так знаю, что, если хотите, и вас научу. Так говорится о людях, например, если бы вы украли бумагу; но свинья животное, творение божие!
– Всё так, но закон говорит: виновный в похищении… прошу вас прислушаться внимательно: виновный! Здесь не означается ни рода, ни пола, ни звания, стало быть, и животное может быть виновно. Воля ваша, а животное прежде произнесения приговора к наказанию должно быть представлено в полицию как нарушитель порядка.
– Нет, Пётр Фёдорович! – возразил хладнокровно Иван Иванович. – Этого-то не будет!
– Как вы хотите, только я должен следовать предписаниям начальства.
– Что ж вы стращаете меня? Верно, хотите прислать за нею безрукого солдата. Я прикажу дворовой бабе его кочергой выпроводить. Ему последнюю руку переломят.
– Я не смею с вами спорить в таком случае, если вы не хотите представить её в полицию, то пользуйтесь ею как вам угодно. Заколите, когда желаете, её к рождеству и наделайте из неё окороков, или так съедите. Только я бы у вас попросил, если будете делать колбасы, пришлите мне парочку тех, которые у вас так искусно делает Гапка из свиной крови и сала. Моя Аграфена Трофимовна очень их любит.
– Колбас, извольте, пришлю парочку.
