Признаться, в тот момент меня гораздо больше интересовало то, что на Фроймиле я смогу вернуть себе молодость и это было очень неплохим стимулом еще для нескольких тысяч моих сотрудников. Поэтому мы развернули работы еще до старта и уже прикидывали как скоро сможем создать на Фроймиле клиники клеточной регенерации. Когда же вместо Фроймила мы оказались невесть где, то именно на эту клинику мы и возложили первоначально все свои надежды, считая, что довольно скоро космофизики и астрономы нашего корабля смогут найти путь домой. Не оставили мы своей мысли и тогда, когда Бэмми впервые высказал мнение о том, что, возможно, нам придется ждать несколько тысяч лет, прежде чем сканерам удастся отыскать в просторах вселенной галактику Хизан. Когда же Великий Бэмми высказал уверенность что пройдет не менее восьмидесяти двух тысяч лет прежде, чем мы сможем найти путь домой, мне пришлось задуматься.
Это заставило меня снова вспомнить о гафтарие, вернее о том, что их можно превратить в вечные биологические носители информации, – крулосы, так как всем нам прожить восемьдесят тысяч лет в таких напряженных условиях было практически невозможно. Хотя у нас были перед глазами примеры, ведь те же майруми жили свыше ста тысяч лет и ничего, с ума не сходили, но в том то и дело, что к этому их цивилизация шла миллион лет, а мы были к этому просто не готовы.
Вместе с этим, в силу чисто генетических причин, мы не могли создать полноценной цивилизации, так как были обречены на медленное, но неизбежное вырождение. В этом отношении интари были куда более слабой расой чем любая другая разумная раса галактики Хизан. Менять свой биологический вид и становиться совсем другими существами, мы не захотели.
Вот тогда-то я и вспомнил о крулосах. Если мы не могли выжить в обычном порядке, то почему бы нам не воспользоваться помощью другой расы разумных существ? Когда я доложил об этом административному совету, главный военный администратор, так и не состоявшейся, колонии Фроймил Оорк Элт, приказал мне немедленно развернуть научные исследования в этой области. Так, спустя десять лет после катастрофы я стал единственным руководителем экспедиции.
После того как на Ратитайрисе была подготовлена база, мы спустились на поверхность этой планеты и занялись исследованиями. Уже буквально через три года я смог с полной уверенностью сказать, что из тех высших животных, которые обитали на этой красивой, девственной планете никогда не выйдет расы разумных существ. Поначалу у меня сложилось более оптимистическое мнение на их счет. Однако, тщательные исследования мозга неандертальцев вскоре привели нас к выводу, что это просто очень сообразительные животные. У неандертальцев не было развитых лобных долей мозга, что лишало их аналитических способностей, а потому они не были способны развиваться…
Эмиль Борзан подошел к пульту и сам вызвал на экран изображение небольшого дома, похожего раковину моллюска рапана с яркой, радужной окраской, наполовину врытую в землю. Камера, снимавшая эту типично интайрийскую постройку, стоявшую на пологом берегу морского залива с высоты птичьего полета, стала плавно снижаться и влетела внутрь, под вычурно очерченный навес. Интерьер этого дома был необычен, так как внутри была всего одна, но зато очень большая комната, единственное огромное окно которой было обращено к океану. Вернувшись на бортик, огораживающий пульт управления, Эмиль Борзан сказал:
– Это мой дом на Атлантиде, в котором я прожил почти две с половиной тысячи лет, любуясь прекрасными восходами солнца над океаном. Именно здесь я принял решение о создании человека. Это произошло спустя семь лет после нашей высадки на Ратитайрисе. Было раннее летнее утро и я проснулся в прекрасном настроении. Накануне мои сотрудники положили мне на стол отчет о последней серии опытов с крулосами и результаты оказались очень впечатляющими.
