Небо только начинало светлеть, когда два десятка всадников покидали гостеприимную деревушку. К вящему неудовольствию Луи и его приближенных, у околицы к ним присоединился немалый отряд вооруженных всадников под командованием неразговорчивого лысого крепыша. Принц скрипнул зубами, но смолчал, только послал своего чалого вперед. В конце концов, он императорской крови и имеет право ехать впереди, а этот Матей — как только отец его терпел? — пусть глотает пыль из-под копыт… Хотя какая пыль по такой росе? Принц в глубине души был человеком справедливым и признавал за своим добровольным сторожем тьму достоинств. Матей был неутомим, смел и верен раз и навсегда принесенной присяге. Впрочем, за последнее качество изгнанник готов был его убить. Другой на месте барона позволил бы молодежи развлекаться, а сам сидел бы себе в городке, попивая местное — очень неплохое — яблочное вино, да бросал бы кости с такими же ветеранами. Так ведь нет! Старый волчара таскается за ними, как хвост за собакой!
Принц невольно расхохотался от пришедшего в голову поэтического образа, а затем еще раз, когда представил, как вставляет его в посвященный кузине мадригал. В том, что принц Гаэльзский оказался выслан в свои якобы владения, виновата была именно Митта, как бы она ни корчила оскорбленную невинность. Невинность с ней и рядом не ночевала. Кузина родилась блудливой и жадной, хоть и до невозможности красивой. Даже не просто красивой, горело в ней что-то такое, мимо чего не мог пройти ни один мужчина. Как замерзший путник мимо таверны. Ха! Именно Митта затащила его в постель, а потом, когда их застукали, подняла вопль, будто циалианка какая-нибудь…
Впрочем, она на сей раз тоже нарвалась. Бернар соглашался терпеть красотку в Мунте не больше, чем самого Луи, и все равно это было мерзко! Ни вино, ни женщины, которые в Нижней Арции и хороши, и податливы, ни столь любимая принцем охота не позволяли забыть о нанесенном оскорблении. Его, любимца всего Мунта, вышвырнули из столицы как напаскудившего щенка, да еще навязали ему целую ораву стражников. А барон Матей вызвался его караулить, чтобы он, видите ли, еще больше не опозорил память отца. Бред какой! Принц пустил в ход шпоры, и чалый обиженно заржал — не привык к подобному обращению, да и в шпорах не нуждался. Хозяину было довольно чуть тронуть шенкелем, и Атэв птицей понесся бы вперед. Бедный жеребец не понял, за что ему с утра такое невезение, но честно прыгнул вперед и галопом помчался по лугу.
Ксавье Сарриж обреченно созерцал увязнувшие по колено кривые деревья и высохший прошлогодний тростник, средь которого настойчиво рвались к низкому небу зеленые шпаги новых побегов. Лейтенант Церковной гвардии почти не спал, не скупился на ауры, меняя лошадей, и только на последнем постоялом дворе, за которым тракт круто уходил в сторону, огибая пантанские болота, понял, что самое трудное впереди. Эльфы, если они действительно прячутся в здешних местах, позаботились о том, чтобы смертные ничего не заподозрили. При умении Светорожденных колдовать и дружбе со всяческими тварями и растениями это было легче легкого. Как Ксавье ни пытался найти выход, в голову не приходило ничего. Оставалось положиться на удачу, что он и сделал, свернув с проселка, соединявшего две забытые Триединым деревушки с трактом, на глухую лесную тропинку, которая и привела его к краю болот, перебраться через которые, не имея крыльев, не взялся бы никто.
Лейтенант сделал единственное, что ему оставалось, — медленно двинулся вдоль берега, время от времени заходя по колено в мутную воду и вглядываясь в даль. Пейзаж разнообразием не отличался. Темная вода, кочки, опять вода, тростники, выродившиеся от обилия выпивки деревца, кусты ивняка, окруженные желтыми болотными цветами.
Белки и птицы, которыми Босха просто кишела, не обращали на одинокого путника внимания, а кроме них он никого не встретил. Ночами Ксавье слышал, как неподалеку блаженствуют кабаны, дорвавшиеся после зимы до обильной пищи и роскошной мягкой грязи. Прошлой ночью перед самым лицом лейтенанта проплыла большая мягкая птица и уселась на соседнем дереве, лупая круглыми желтыми глазищами и издавая вопли, похожие на скрип двери брошенного дома. Крепкая гнедая лошадка, имевшая несчастье разделять общество Саррижа в этом путешествии, беспокоилась, ее хозяину тоже не спалось.
Очередное утро выдалось сырым и промозглым. Над болотами плыл туман, превративший их в некое подобие равнин, по которым в ожидании Судии обречены бродить души, не достойные ни вечного блаженства, ни пламени преисподней.