Ксавье с отвращением проглотил пропитавшиеся сыростью сухари и безвкусное холодное мясо и поклялся добыть к вечеру хоть какую-нибудь дичину. Земля совсем раскисла, и лошадь с трудом вытаскивала из чавкающей грязи ноги в некогда белых чулочках. В довершение вновь стал накрапывать дождь. Лейтенант с отчаяньем подумал, что будет бродить веками среди этих тростников и никогда не найдет тех, кого должно отыскать. Здравый смысл советовал возвращаться — он сделал все, что мог, но он не лось и не кабан, чтобы рыскать по этим топям.
Выросший вдали от Пантаны Архипастырь не мог знать, что найти кого-нибудь в болотах потруднее, чем в горах или же в лесу, здесь не остается даже следов. Лейтенант вздохнул и уныло тронулся дальше, с отвращением слушая, как чавкает под копытами грязь. Солнце так и не появилось. Если бы он ехал по лесу, то наверняка решил бы, что кружит на одном месте, но он двигался вдоль края болота, так что опасность заблудиться ему пока не грозила. Про себя Сарриж решил, что будет искать эльфов столько, сколько отвел на поиски сам Феликс, и еще те пять или шесть дней, которые он выгадал в дороге. Может быть, ему повезет наткнуться на след, здесь, в болотах, живут люди, вдруг они что-то слышали…
За день он дважды спешивался и переводил гнедую через особо гнусные местечки; один раз лошадь поскользнулась, и Ксавье чудом не свалился в грязь, второй раз перед самой мордой несчастной гнедой вспорхнула большая коричневая птица. Казалось бы смирная лошадка вскинулась на дыбы не хуже атэвского скакуна, и по праву считавшийся хорошим наездником лейтенант с трудом с ней справился. Затем пришлось долго пробираться через заросли лещины, что с успехом заменило падение в воду, так как проклятый дождь усилился и казалось, что на ветках растут не листья, а огромные водяные капли. И без того гадкое настроение стало еще хуже, когда кусты отступили, услужливо открыв неширокий, но глубокий овраг, по дну которого тек ручей ржавой воды. Перепрыгнуть преграду было столь же невозможно, как и спуститься вниз.
Дождевые капли застучали чаще, Ксавье нахлобучил на самый нос шляпу и сообщил ближайшему кусту все, что он думает о Пантане. Орешник благоразумно промолчал. Объезжать овраг, который может тянуться Проклятый ведает как далеко, лезть в болото или бросить лошадь и переправляться при помощи веревки, мягко говоря, не хотелось.
Сарриж огляделся еще раз и пришел к выводу, что единственное, что ему остается, это пообедать. Огонь разжигаться не желал, пока лейтенант не плеснул на собранные ветки из фляги, от содержимого которой и сам бы не отказался. Костерок, защищенный от ветра и дождя кожаным плащом, с грехом пополам разгорелся, и Ксавье злобно уставился в огонь. Капли монотонно стучали по самодельному навесу, едкий дым щипал глаза, но лучше это, чем стекающие за шиворот ледяные капли. Лейтенант обругал себя за нарушение данного себе слова и все же приложился к заветной фляжке, после чего смог взглянуть на жизнь более философски.
— Кого ты здесь ищешь? — Голос был негромким, но Сарриж вздрогнул, словно его окатили из ведра, и торопливо вскочил. Кожаный плащ слетел с кое-как сооруженных распорок и свалился в огонь. Раздалось шипенье. Ксавье, ругнувшись, выхватил свое имущество из огня и только после этого огляделся.
Их было двое, и они словно бы вышли из бальной залы, а не из мокрого леса. Один казался постарше, если, говоря о подобных существах, уместно вспоминать о возрасте. Темноволосый, с пронзительными светло-голубыми глазами и спокойным, почти суровым лицом, он стоял чуть впереди, протянув вперед раскрытые ладони. Второй, повыше, с волнистыми пепельными волосами, держал под уздцы коней, словно вылетевших из волшебного сна.
— Ты ищешь нас, — повторил темноволосый, — не отпирайся, мы знаем это. Для чего смер… человеку наш народ?
— Меня послал Архипастырь Феликс. — Ксавье чувствовал, что его обычно довольно-таки спокойное сердце проваливается куда-то вниз. — Нам нужна помощь…
Охота не задалась. Птицы на знаменитых Теплых озерах было много, но не для таких охотников, как Луи и его друзья. Ни королевских цапель, ни знаменитых своей верткостью чернокрылок — сбить ее влет почетно для любого стрелка — и близко не было. А бить рыжих уток, не пожелавших взлетать, даже когда в них полетели палки и комья земли, но медленно и нагло отплывших к середине озера, было позорно. Стрелять по сидящей птице — это не для нобилей. Выручили дикие гуси, но и те, потеряв десяток-другой товарищей, уразумели, что в этом месте становится опасно, и дружно устремились на северо-восток. Не ахти какая добыча, но сбитых птиц вполне хватало для того, чтобы накормить две дюжины молодых и голодных людей, которым все равно больше нечего делать.