— Погодите, ваше высочество. — Матей отвел Луи в угол и зашипел: — Никуда мы сейчас не пойдем. Будем ждать здесь вестей из гарнизонов. Не имеем права мы сейчас на рожон переть, надо по-умному делать, а помирать и мыши умеют. Если кошка схватит…
Внезапный порыв ветра опрокинул стоявший на подоконнике кувшин, вздув парусом накрахмаленные занавески. Луи подбежал к окошку и высунул голову наружу. В лицо ему швырнуло целую пригоршню песка и пыли, на зубах противно скрипнуло. Принц взглянул в потемневшее небо — с северо-востока надвигалась гроза. Передние тучи, похожие на пригнувшихся к гривам коней огромных всадников, стремительно заволакивали горизонт, словно над миром нависала небывалая черная стена. Не пройдет и часа, как на них обрушится настоящий потоп. И хвала святому Эрасти, если это так! Дороги здесь немощеные, кругом глина, развезет так, что никакой обоз с места не сдвинется, а брод у Олецьки уж точно станет непроходимым. Значит, у них в запасе дня два, а то и три.
Гонцы уже в пути, если дождь их и задержит, они всяко доберутся до цели много раньше, чем тарскийцы смогут вновь двинуться с места. А каждый выигранный у судьбы час приближает помощь. Феликс, узнав о таинственных убийцах, не станет медлить со Святым походом, тем более что в мешке вестника лежат тщательно завернутые в старую занавеску окровавленные рога. Наверняка тотчас же двинет на юг войска и Сезар Мальвани, да и здесь, во Фронтере, они соберут тысяч пять-семь! Только бы гроза не прошла стороной, а Хадна разлилась пошире!
— Но вот и опять слез наших ветер не вытер.
Мы побеждены, мой одинокий трубач!
Ты ж невозмутим, ты горделив, как Юпитер.
Что тешит тебя в этом дыму неудач?
— Я здесь никакой неудачи не вижу.
Будь хоть трубачом, хоть Бонапартом зовись.
Я ни от чего, ни от кого не завишу.
Встань, делай как я, ни от кого не завись!
И, что б ни плел, куда бы ни вел воевода,
Жди, сколько воды, сколько беды утечет,
Знай, все победят только лишь честь и свобода,
Да, только они, все остальное не в счет!..
Городок Олецька славился разве что дюзом, про который шепотом рассказывали страшные истории, полные ведьм, дето— и мужеубийц и замурованных живьем в монастырские стены клириков-Преступивших. Во всем остальном это был обычный городок на границе Нижней и Срединной Арции, давно выплеснувшийся за одряхлевшую стену, полный запаха выпекаемого хлеба, яблочного вина и цветущей сирени.
Жители городка кормились в основном с дорог, на которых, собственно говоря, и выросла Олецька. По всем правилам военного искусства город-ключ к сердцу империи — Фронтеру арцийцы всегда считали ненадежной — следовало окружить мощными укреплениями, которые стерег бы сильный гарнизон, но хозяевам Мунта было не до того. Последние войны гремели либо на юге, либо на море. На восток империя не оглядывалась, сперва почитая Таяну не стоящей внимания, а потом слишком сильной для того, чтобы бряцать оружием, благо Рысь смотрела на Последние горы, а не на ухоженные имперские земли. Олецька, равно как и другие нижнеарцийские города и городки, оставалась оплотом трактирщиков, перекупщиков и ремесленников. Жило их там тысяч двенадцать, и ненастным весенним вечером они занимались своими делами — шили, стряпали, болтали о зарядивших ливнях с забежавшими выпить стаканчик вина соседями.
У опоясывавшей городок с юга, вздувшейся от дождей речушки влюбленные наперекор ненастью ломали мокрый жасмин, какой-то мальчишка, насквозь вымокший, но счастливый, забавлялся с корабликами посреди превратившейся в море торговой площади, а из харчевен пахло пряным мясом и сдобой. В трех храмах и дюзе звонили колокола, вознося хвалу Триединому за еще один прожитый день, большой желтый кот, пробиравшийся по карнизу единственного, не считая дюза, двухэтажного дома, принадлежащего эркарду, оступившись, с мявом шлепнулся на мощеный двор, отряхнулся и гордо удалился, возмущенно подняв подмокший хвост.
Символические городские ворота были распахнуты, два стражника — пузатый и худой, как весенний заяц, — увлеченно метали кости в теплой караулке. За дорогой никто не следил, а там было на что поглядеть.