— Много думал, — передразнил ветеран, — много думал, хорошо хоть в суп, как тот гусак, не попал… До тебя что, так и не дошло, что тебя убить должны?!
Луи от удивления открыл было рот, но тут же его и закрыл.
— И не гляди так, а то, прости святая Циала, затрещину влеплю. Разумеется, убить, только не в Мунте, где тебя на руках носят. Еще бы! Лишенный наследства принц, сын Эллари, а из кабаков не вылезает, как портняжка… А вот в Гаэльзе или в Мезе тебя бы точно прикончили, если б я с тобой не навязался. Не хочу, дескать, чтоб ты имя отца позорил, а потому буду за тобой присматривать. Отказать Бернар не мог — сделай он это, капустный кочан бы понял: врет. Вот Бернар и дал своим приказ выжидать, надеялся, что ты на меня со шпагой кинешься, а потом убийство можно будет и на меня списать…
— Погоди, — Луи потряс головой, пытаясь привести в порядок очумевшие мысли, — что за убийцы?
— Трое из твоих сигурантов и один, паршивец, мой. Да ты не думай, они под присмотром, я тоже не веревкой штаны подвязываю…
— Но ведь их надо…
— А, ничего не надо, — махнул рукой Матей, — пока сидят тихо, чего трогать? Прикончить или выгнать? Глупо, вместо них других пришлют, тех еще раскусить надо будет… А вот начали бы хвост поднимать, тут бы мы их на горячем со свидетелями и прихватили бы.
— Но чего они ко мне привязались? — пожал плечами Луи. — У Базилека же наследник есть…
— Правильно думаешь, — похвалил ветеран, — но все равно дурак. Из Валлиного сынка такой же наследник, как из жабы конь. А через баб корона не передается, чай, не дурная болезнь. Помри Базилек, по всем законам, и церковным, и императорским, наследником становишься ты. Народишко тебя любит, армия Эллари помнит…
— Да не собираюсь я императором становиться!
— И дурак, — припечатал Матей. — Надо не юбки девкам задирать, а думать, до чего Бернар империю довел. Еще немного, и все к Проклятому полетит. А кроме сына Эллари, дать этой… недобабе пинка некому. Вернее, есть кому, но без смуты тогда не обойтись. То ли дело — ты, а если еще и Архипастырь пособит, а он пособит! Я Флориана, тьфу ты, Феликса еще по Авире помню. Смелый и верный! Такие не меняются… Не повезло тогда бедняге, мы все о нем жалели, а вон вишь как дело повернулось.
— Так, выходит, ты с самого начала…
— Да, выходит! И не я один. Только вот, похоже, на нас беда похлеще Бернара свалилась. Ох, не нравятся мне эти жрецы!
— Жрецы?
— А что ж еще? Сам посуди. Душегубствуют, но не грабят. Почти. Две церкви осквернили, ритуалы какие-то мерзкие… Надо же, додумались девчонок насиловать да рожищами этими распинать. Опять же живыми не сдаются. Тех двоих мы совсем было в угол загнали, и ты того патлатого здорово прихватил… Да и другие тоже. Хоть и не хотелось
— А не все равно?
— Ой, не скажи… Церковь, она, конечно, штука тухлая и много не того наделала. Я не про Феликса, он к ним с горя подался… Но клирики наши распрекрасные не зря кое о чем даже говорить запрещают. Вроде придурь, а смысл-то в ней есть. Твой отец перед Авирой начал над смертью шутить… Дошутился. Нет, если что сдуру позовешь, оно и придет. А эти точно какую-то тварь кличут… Короче, вернутся наши, и начнем охоту. Пока я последнюю сволочь своими руками не придушу, а предпоследнюю в дюз не упечем, других дел не будет.
— Чего ж те тогда ускакали, раз они смерти не боятся?
— А вот это всего хуже, что удрали. Главный, глаз даю, ушел. Он-то наверняка помирать в ближайшее время не собирается, может, даже наоборот — чужие жизни жрет и с того жиреет. А вернее всего, тут у нас хвост прополз, а голова змеиная совсем в другом месте. Хотел бы ошибаться, но они кого-то предупредить хотят. Да… А кони-то у них — хоть сейчас в императорскую конюшню…
Луи согласно кивнул. Услышанное в голове укладывалось с трудом, и принц зацепился за последние слова, внушающие надежду хоть на какую-то определенность. Корона и все прочее подождет. И хорошо, что Матей оказался другом, пусть и интриганом. Луи любил ветерана с детства, сама его ненависть во многом выросла из обиды. Дядька Шарль — и вдруг поверил, что он, Луи, насильник и лгун! Теперь все стало на свои места. Принц поправил шляпу и нарочито внимательно стал смотреть вдаль. Его усилия не пропали даром — он первым увидел возвращающихся галопом всадников, которых отчего-то стало меньше.
— В засаде они половину оставили, что ли? — проворчал Матей, однако в голосе его не было особой уверенности.
Дело оказалось в другом. Аюдант Матея был истым уроженцем севера и уложил все увиденное и собственные выводы в три слова:
— Монсигнор, это война!