— Я буду ждать тут. Тут хорошее место, все будет видно, а женщины, когда говорят мужчины, молчат.
— А на что ты собираешься смотреть?
— Сейчас младшие жрецы все подготовят, чтоб принести жертвы в память Созидателей и во имя их возвращения. Потом все встанут, чтоб видеть, но хорошо видно только тем, кто встанет тут. Тем, кто выше по склону, слишком далеко. Те, кто у алтарного круга, увидят только чужие головы. А потом придут жрецы-старейшины, принесут жертвы и объявят свое решение.
— А потом?
— Потом будет очень хороший праздник. Всю ночь. А утром все пойдут домой. Ты найдешь отсюда дом?
— Твой?
— Чей же еще?
— Найду, — пообещал Роман, — но ты все-таки постарайся не потеряться.
— Постараюсь, — кивнула орка. — Я на всякий случай. Лучше подумать о том, что может быть, чем потом жалеть.
— Мудро, — согласился эльф, — зря у вас не дают женщинам говорить. Что ж, пойду посмотрю на твоих старейшин.
Господин Гонтран Куи, с трудом сдерживая отвращение, слушал Жюльена Пескуара, известного средь мунтских трактирщиков как Жюль-Огурец. Этот бородатый мазила был нечист на руку и однажды попался на горячем — хозяин таверны «Бычье сердце» дядюшка Шикот застал Жюльена, когда тот заворачивал в стоившее немалых денег розовое атэвское одеяло два подсвечника и полдюжины бутылок лучшего дядюшкиного вина. И ходить бы ворюге без уха, если б милейший Шикот не знался с тайной службой. Огурца по всем правилам препроводили в Духов замок, где и предложили на выбор — либо отвечать за одеяло по всей строгости имперских законов, либо присягнуть Тайной канцелярии.
Мазила не колебался, причем не только и не столько из трусости. Дружба с фискалами сулила не только деньги, пусть и не шибко великие, но и возможность безнаказанно изливать смелые и возвышенные мысли, коими Огурец был преисполнен, и власть над собеседниками, которых он мог отправить в Духов замок, а мог и не отправлять. Художник был создан для такой жизни. Правду сказать, дядюшка Шикот потому и оставил дверь приоткрытой, удалившись с помощником в погреб, что приглядел болтливого и нечистого на руку рисовальщика и решил, что из него выйдет толк. Толк вышел. Выявленные злоумышленники, даже оказавшись в ссылке, не догадывались, что виной их несчастий стал разговор с невоздержанным на язык художником… Как ни странно, но за семь лет ни одна из жертв Огурца на него не донесла, защищая собутыльника и собеседника с упорством, достойным лучшего применения.
Куи понимал, что без таких вот огурцов не обойтись, но избавиться от отвращения не мог. Сейчас же господин старший судебный маг был особенно раздражителен. Всю свою жизнь он верой и правдой служил короне, борясь с разъедающей империю гнилью. Талантливый маг, он добровольно отказался от прибыльной и уважаемой работы печатного волшебника ради сомнительной карьеры судебного заклинателя. Работа была не из легких: кроме выявления Недозволенной магии, приходилось заниматься нуднейшей писаниной, исправлением чужих ошибок и, самое мерзкое, работой с осведомителями, ибо только маг мог с большой долей уверенности определить, говорят те правду или лгут.
Гонтран знал, что сильный духом человек порой выдерживает даже магический допрос, другое дело, что среди доносчиков сильные духом не попадаются. Что до товарищей Гонтрана и его начальства, то большинство занималось собственной карьерой; доверять им было можно от сих до сих, уважать и любить не выходило вовсе. Куи быстро освоился в этой кишащей проглотами мутной воде и принялся медленно, но уверенно карабкаться по служебной лестнице, полагая, что чем выше он поднимется, тем больше сделает. Долгожданный перевод в столицу подвел черту под десятилетием каторжного труда. Здесь, в Мунте, Гонтран собирался завести собственных прознатчиков, которые подчинялись бы лишь ему и работали на благо Арции. Разумеется, в понимании Гонтрана Куи. На это, по расчетам господина судебного мага, требовалось два или три года, но времени как раз и не оказалось: троном завладел узурпатор!
Будучи человеком умным, Гонтран по достоинству оценил Годоя. Тот вел себя безукоризненно, а его договор с начальником Тайной канцелярии вообще был вершиной государственной мысли. Разумеется, господин Трюэль согласился на все требования самозваного регента — кому хочется быть отданным на растерзание толпе горожан, еще вчера вздрагивавших, когда при них поминали Духов замок?!