Пришелец сообщил, что Варха перешла в руки какого-то ордена — названия Базилек не расслышал, но что ему, Базилеку, никто не причинит вреда и он может не беспокоиться за свою судьбу. Предвосхищая его вопрос о дочери, внуке и зяте, монах сказал, что те предпочли уехать вместе с эландским гарнизоном, поручив клирикам позаботиться об отце… Это на них походило, и Базилек немного успокоился. Ему оставили его дом, молчаливые люди в молочно-белом приносили ему еду и питье, прибирали комнаты, но ничего не говорили. Видимо, вступая в орден, они давали обет молчания. Дни шли за днями. Кончилась осень, затем зима… Бывшему императору казалось, что с той самой ночи небо над Вархой ни разу не было ясным. Бедняга потерял даже ту малость, которую ему оставили эландцы, — возможность говорить с людьми, смотреть на реку, выходить в поселок на переправе. Теперь Базилек отчаянно жалел, что чурался эландцев. Будь иначе, его бы спросили, не хочет ли он уехать, а так доверились Валле, а та предпочла избавиться от обузы.
Несколько раз приходил давешний монах, чьего лица Базилек так и не видел, он осведомлялся о здоровье императора. Это, похоже, его действительно заботило. Когда зимой то ли пленник, то ли гость начал кашлять, клирик зачастил, отпаивая больного какими-то снадобьями, а потом пустив в ход колдовство, после которого кашель как рукой сняло, а волосы императора совсем побелели. Затем Базилека вновь предоставили самому себе, и, наверное, это было самым страшным, что с ним могли сделать. Даже на его просьбы посетить крепостной храм и то отвечали молчаливым отказом. Император пробовал молиться и в доме, и в садике перед вечно плачущей каменной горкой. У него ничего не получалось, а серые небеса молчали.
Базилек был слабым человеком, всю жизнь он прятался за кого-то — за брата, отца, жену, зятя… Сейчас можно было спрятаться только за Триединого, но тот не отвечал, и бывший владыка Арции не выдержал.
Когда молчаливый прислужник принес ужин, то не сразу нашел того, кому он предназначался. Базилек умудрился открыть подвальный люк, приладить веревку к его кольцу и спрыгнуть вниз.
Армия южных гоблинов медленно, но уверенно двигалась вперед, и каждый день, проведенный с ней, становился для Романа пыткой. Эльф по своей натуре был одиночкой, привыкшим полагаться во всем на самого себя. Конечно, либеру и раньше приходилось иметь дело с самыми различными созданиями, случались у него и спутники, и соратники, но все это было ничто в сравнении со свалившимися на голову двадцатью с лишним тысячами гоблинов, к тому же не имеющих никакого представления ни о стратегии с тактикой, ни о воинской дисциплине. Горцы искренне хотели спасти мир от ройгианской скверны и помочь потомку Инты, они были отменными охотниками, опытными следопытами, бесстрашными вогоражами, пастухами, берущими «на нож» волка, но они не были армией. В своем большинстве южане были такими же одиночками, как и сам Роман, которому предстояло вести их в бой, и это пугало.
Эльф сохранял уверенный вид, но чувствовал себя неуютно. Хорошо хоть у Ночной Обители на него снизошло озарение, и он, подняв выроненную убитым Граанчем чупагу, вручил ее Рэнноку. Вошедший столь странным образом в должность Рэннок оказался неоценимым помощником.
Вдвоем они кое-как разбили добровольцев на сотни и десятки и попытались вдолбить им азы воинского искусства, в чем немалую помощь оказали четверо воинов изгнанного с позором северянина, жаждавших искупить заблуждения кровью. Их бывший предводитель, к слову сказать, по требованию Рэннока был тайно задержан и до поры до времени заперт под надежным присмотром, дабы ройгианцы раньше времени не прознали о постигшей их на юге незадаче. Зато другая великая мысль, придавшая южному ополчению сходство с армией, принадлежала лично Роману. Криза и Грэдда с помощью самого Рамиэрля сшили несколько знамен, украшенных изображением птиц с Седого поля, а из странной серебристой травы изготовили некое подобие атэвского бунчука.
Окрыленный успехом Роман придумал дать воинам опознавательные знаки в виде все тех же птиц. Теперь начальник над тысячей носил на груди семь серебристых силуэтов, сотник довольствовался пятью, десятник — тремя, а рядовой воин — одним. Гоблины несказанно возлюбили свои эмблемы, сразу же выделявшие их среди остающихся дома соплеменников.
Сборы не затянулись. Горцы привыкли надолго покидать родной очаг, все необходимое таская в заплечных мешках. Торопила и приближающаяся весна. Нужно было покинуть Корбут, пока холод еще скрепляет дороги, и постараться не очень отстать от выступивших раньше северян. Роман рассчитывал вести своих людей скрытно, при необходимости маскируя под армию, спешащую на соединение с Годоем. От Горды он намеревался послать весточку Рене и получить хоть какие-то указания. Ничего более умного ни либер, ни вогораж придумать не могли.