Родольф Глео просиживал в «Рыси» целыми вечерами. Дома Глео было делать нечего, к тому же чистый и ухоженный домик Симона за год с небольшим превратился в неопрятное логово, где вперемешку валялись залитые вином и жиром книги, битая посуда, скомканные тряпки и просто всяческий мусор, неизбежно появляющийся там, где хозяева забывают о венике. Серые валики пыли, перекатывающиеся по комнате по воле сквозняков, заставляли поэта кашлять, но не убирать. Дом для него служил лишь местом ночлега и источником вещей, которые можно пропить, а жил Глео в «Рыси», куда приходил к открытию и откуда его за полночь выпроваживал сердобольный вышибала.
Обычно Родольф просто тихо напивался, глядя все более оловянным взглядом в закопченный потолок и бормоча под нос какие-то вирши, но порой на него накатывало, и поэт приставал с малопонятными рассуждениями к ни в чем не повинным людям; если же его пытались вывести, начинал упираться, как кот, который знает, что его сейчас ткнут носом в сотворенное им безобразие. Хозяин «Рыси» смекнул, что проще сунуть выпивохе стопку самой паршивой царки, после чего тот преспокойно уснет, а назавтра включить выпитое в стоимость очередной принесенной вещицы. Короче, Глео никому особенно не мешал, и, когда дверь распахнулась и в «Рысь» ввалилось человек восемь тарскийцев и спутавшихся с ними таянцев, хозяин и не подумал выставить поэта.
Вошедшие шумно уселись за лучший стол и потребовали вина. По всему выходило, что они намерены гулять всю ночь — сигнал «тушить огни» на них явно не распространялся. Харчевник разрывался между желанием не ударить лицом в грязь перед столь значительными гостями и боязнью, что те, именно из-за своей значительности, уйдут не заплатив. Рассудив, однако, что, будучи недовольны, годоевцы могут заведение спалить, а его самого повесить, бедняга решил пожертвовать царкой, а не головой. Гости пили и становились все шумнее.
— Да здравствует наш Михай! — заорал один, высокий и плечистый.
— Виват! — грохнули остальные. — Мы еще вздернем проклятого маринера на его собственной мачте!
— Вверх ногами, — добавил вертлявый таянец, услужливо подливая приятелям чужой царки.
Тарскийцы заржали и выпили. Другие гости оглохли, но не все.
— Не сметь трогать Рене! — взревел поэт и грохнул кружкой об стол. Обожженная глина треснула, дешевое красное вино разлилось по скатерти.
— Чего? — Тарскийцы от подобной наглости обалдели. — А ну повтори!
— И повторю! — Глео был решителен и отважен. — Вы? Вы, отребье, вздернете Рене Арроя?! — Поэт громко и оскорбительно захохотал, и хохот этот раздался в кромешной тишине. Все собравшиеся в «Коронованной рыси», за исключением двух вышедших на добычу тараканов, замерли, но поэту море было по колено. —
— Я сейчас заставлю этого пьяницу съесть его собственный язык! — Плечистый тарскиец поднялся с места, но Глео с неожиданной ловкостью вспрыгнул на стол. Этого ему, видимо, показалось недостаточно, и он, широко шагая и почти не качаясь, прошелся по шести столам, расшвыривая тарелки и опрокидывая бутылки, и перебрался на высокую стойку, отбросил ногой мешавшие полотенца и, завывая, продекламировал:
Прозвучал одинокий выстрел: пришедший с тарскийцами услужливый таянец разрядил пистоль Родольфу в грудь. Поэт пошатнулся, но выпрямился и неожиданно чистым звенящим голосом выкрикнул:
— Стреляете?! Значит, боитесь! Люди! Они боятся! Меня! Вас! Гелани! Нас больше! Всех им… не перестрелять!.. Рене придет! Бейте их… бейт… — Последнее слово захлебнулось в крови, хлынувшей у Родольфа изо рта на видавшую виды рубаху. Глео пошатнулся и мешком свалился на пол.
И тут высокий нескладный парнишка, разносивший кружки с вином и заказанную снедь, поднатужившись, поднял тяжелый казан с кипящим жирным супом и с криком: «Ребята! Бей!» — выплеснул обжигающее варево в лицо убийце. Тарскийцы схватились за шпаги, но парень отскочил в сторону, зато двое дожидавшихся своей похлебки ночных возчиков с ревом подхватили дубовую скамью и обрушили на головы годоевцев. А разошедшийся поваренок выскочил на улицу и завопил: «Лю-у-у-у-уди! Сюда-а-а-а!!!»
— Адмирал!
— Ягоб? Прости, задремал…
— Когда ты последний раз ложился?
— Неважно. Ты что-то хотел сказать…
— Они перебрались в летний лагерь. Проклятый, как же здесь сейчас мелко.