И мы ринулись к общежитию. Машины уже приехали и стояли почти пустые, только один караульный полицейский остался снаружи. Зайдя в фойе, я увидел, что никого из охранников нет на вахте. Затем, я заметил, как толпа зевак-студентов идут в сторону лестничной клетки и поднимаются наверх. Ни секунды не раздумывая, я смешался с этой толпой и стал проталкиваться через них этаж за этажом. Как оказалось, все поднимались на четвертый этаж. Я ускорился, Люба ни на шаг не отставала.
– Жди здесь, не нужно идти туда! – сказал я ей
Когда я добежал до своего этажа, первым что бросилось в глаза, было то, как люди выходили в панике, со стороны пролета, где находилась моя комната. Сердцебиение участилось. Пройдя еще немного, я свернул в свой пролет и увидел, как в коридоре, на полу, прислонившись к стене и держась обеими руками за голову, сидел Никита.
– ЧТО, МАТЬ ТВОЮ ОПЯТЬ СЛУЧИЛОСЬ? – в панике подбежал я к нему.
– Марк… – не поднимая головы, руками вытирая слезы сказал Никита.
Мои нервы были натянуты до предела. Никогда я не видел своего товарища в таком состоянии. Гул голосов и дикая суматоха царили в коридоре. Я бросился в сторону двери. Подбежав к ней, я увидел, что дверь была не закрыта, но комната была ограждена сигнальной лентой. Люди в форме, то входили, то выходили из комнаты. Стены на секунду осветились вспышкой фотоаппарата. У входа стоял охранник. Я подошел ближе, но спины сотрудников мешали мне увидеть происходящее. Охранник отделял меня от комнаты, но проталкиваясь вперед, с криком «ЭТО МОЯ КОМНАТА!» я перешагнул через оградительную ленту и замер на месте.
За столом, под тем самым портретом, чуть сползая со стула, свесив руки и задрав к верху голову, сидел Марк. Под стулом растекалась лужа крови количество которой становилось все больше и больше. Я увидел, что кровь капает с его запястья. Первую руку я видел отчетливо, но из-за снующих сотрудников я не мог разглядеть второй руки.
Первая мысль, которая возникла в моей голове, звучала так: «Нужно во что бы то ни стало забрать этот чертов портрет!»
Со словами «Я просто заберу портрет» я постарался обойти всех присутствующих в этой комнате и теперь, когда я приблизился к нему, я отчетливо увидел самого Марка.
Начиная с запястий по самые предплечья, обе его руки были изодраны множеством вертикальных порезов, из которых струями сочились остатки крови. Под левой рукой, на полу лежало орудие убийства – канцелярский нож, похожий на тот, что лежал в нашей коробке с инструментами. Лицо Марка застыло в испуге, точно так же, как и лицо Клавдии Филипповны – широко открытый рот и глаза… те же глаза… раскрытые от страха, без зрачков и с отходящей от них паутиной капилляров…
Увиденное перебило абсолютно все мои мысли и повергло в шок. Секунд пять я стоял в ступоре, не шевелясь и не слыша ничего, из того, что происходит вокруг.
– Покиньте помещение! Я сказал, покиньте помещение! – отдергивая меня за плечо настаивал сотрудник полиции.
Его слова привели меня в чувства и мысли снова встали на свои места. Я сразу же вспомнил то, зачем вбежал в эту комнату. Ни секунды не медля, я сорвал со стены этот портрет и выбежал из комнаты. Никита сидел на том же месте.
– Кому ты отдал коробку? – запыхаясь спросил его я.
Он поднял на меня глаза, и я понял, что никогда не видел его в таком ужасном виде. Мешки под глазами, впалые щеки, проблеск седины на волосах…
– Какую коробку? – переспросил он.
– Не тяни! С инструментами.
– Что за бред ты несешь? При чем тут вообще коробка? Ты видел, что с Марком случилось??
– Ник, я спрашивал у Марка, он сказал, что ты мог ее кому-то отдать. Ответь, кому ты отдал ее? Руки Марка изрезаны ножом из той коробки!
– Да никому я не отдавал ее!!! Я ее даже не видел! – ответил он, снова берясь руками за голову.
Продолжать разговор было бессмысленно, нужно было идти дальше. Выйдя из общежития, я сразу же направился к ближайшим контейнерам с мусором, которые стояли в двадцати метрах от ворот. На выходе, мимо меня прошли двое врачей, в руках у них были носилки. Они двинулись в общежитие. Я ускорил шаг и через 2 минуты уже стоял возле контейнеров с мусором. Достав спички из внутреннего кармана, я стал жечь этот портрет, одновременно с этим читая молитву. Я жег его с неописуемой ненавистью и страхом… Он горел не так, как горит обычная бумага (превращаясь в пепел) – его гарь смолой капала на землю отдаваясь жуткой болью в моей голове. Но я выдержал ее. Оставшийся клочок догорел в моей руке и последние капли пали на землю, образовав под моими ногами лужу черной, вязкой жижи. Постояв с минуту, я двинулся в сторону общежития. Суета не утихала, ото всюду были слышны разговоры людей:
– Да, я своими глазами видела это.
– Наверно с девушкой были проблемы
– Нас теперь наверняка закроют…
– Зачем было так зверски убивать себя?
– Мне кажется, что он просто захотел привлечь к себе внимание.
– Ало, мам, у нас тут такое…
