Гораздо сложнее было психологическое состояние Александра. Уже одно то, что буквально год назад русская православная церковь в лице Священного Синода объявила Наполеона Антихристом, ставило российского императора в неловкое положение. Получалось, будто бы он просит милости от врага рода человеческого. А просил он о мире, догадываясь, что и его противник желает того же.
Наполеон начал разговор первым.
– Из-за чего мы воюем? – спросил он.
Вопрос вверг Александра в замешательство, ибо ответить на него было нечем.
Вдруг он получил предложение, превосходящее все его надежды.
– Я восхищён доблестью вашей армии, Александр. Ни одна другая армия Европы по силе сопротивления не может сравниться с вашей. Но не бывает лавров, обагрённых кровью сограждан. Поэтому я приветствую ваше намерение заключить мир. Но мир – это слово, которое взятое отдельно, лишено смысла. Нам обоим нужен мир вкупе со славой.
– Что же вы предлагаете, господин Бонапарт, для того, чтобы упасть в объятия славы? – спросил Александр.
– Я предлагаю союз с Францией.
Александр переглянулся со свитой. Щёки его побледнели.
– Предложение столь неожиданно, что требует осмысления.
– Я понимаю. Но если вы примете моё предложение, то у меня будет одно, но важное условие.
– Какое? Будет ли оно приемлемо для нас?
– Союз заключают равные, согласитесь. Наш союз возможен при условии, если вы признаете меня императором Франции. Знаком признания будет уже ваше согласие на продолжение переговоров. Я предлагаю продолжить их завтра в Тильзите. Будем считать этот город нейтральным.
Из нарядного павильона на плоту Наполеон и Александр вышли, как старые друзья. Александр проводил «Антихриста» до его лодки.
На следующий день переговоры продолжились в одном из лучших домов города. Считая себя победителем, Наполеон диктовал свои условия предлагаемого им союза, отлитые в чеканные формулировки.
– Наш союз возможен, – начал Наполеон без предисловий, – если Россия признает право Франции на владение всеми завоёванными территориями, а меня императором. Для меня важно, чтобы Россия прекратила все отношения с Англией и присоединилась к континентальной блокаде.
– Россия потеряет слишком много, вплоть до оскудения казны из-за прекращения торговли с Англией, – возразил Алексей Иванович Васильев – сановник из свиты государя императора, министр финансов.
– Хорошо сказал Бонапарт, – я готов заплатить за ваше участие в континентальной блокаде, так сказать, компенсировать ваши потери.
– В чём выразится плата? – спросил Александр.
– Я готов стать посредником между Россией и Турцией в переговорах о заключении мира. Кроме того, мне известно, что Россия желает усиления своего влияния на Балтийском море. Я готов поддержать вас в этом стремлении и, если завтра ваша армия войдёт в Финляндию, я закрою на это глаза. Я готов отдать России кое-что из прусских владений в Польше. Разве этого мало в уплату за присоединение к континентальной блокаде?
На эти условия Александр согласился.
Однако в предложениях Бонапарта, оказалось нечто, что вызвало замешательство у российского императора и среди его свиты – пункт о создании герцогства Варшавского. Но и это Бонапарт умело выторговал, пообещав не ограничивать влияние России в Дунайских княжествах.
Но самым главным для судеб Европы была часть договора, которая разделила сферы влияния: Франции – Западная и Центральная Европа, России – Северная и Южная Европа.
Александр подписал договор. Россия могла расслабиться и свободно вздохнуть.
В этот же вечер Наполеон написал письмо в Париж, обожаемой Жозефине, в котором сообщал: «Друг мой, я только что виделся с императором Александром; я им крайне доволен, он гораздо умнее, чем обычно считают. Он – герой романа. У него манеры самого любезного из парижан… Но просто доверять ему нельзя, он – византиец».
Александр, счастливый от сознания, что он добился мира с Наполеоном, тоже не преминул сообщить об этом в Петербург. Прежде всего – матери, императрице Марии Фёдоровне: «К счастью, у Бонапарта при всем его гении есть уязвимое место – тщеславие, и я решил пожертвовать своим самолюбием во имя спасения отечества». На следующий день – любимой сестре Екатерине, категорично возражавшей против заключения мира с Наполеоном: «Бог спас нас: вместо жертвоприношения мы даже с некоторым блеском вышли из опасной ситуации».
Свежим августовским предрассветным утром 1807 года поручик Михаил Фонвизин с подорожной по личной надобности трясся в бричке по старому Московскому тракту в направлении на Боровск. Он находился ещё под впечатлением проводов и всевозможных напутствий, которыми его нагрузили в родительском доме в Староконюшенном переулке Москвы. Осталась позади Калужская застава. Ещё сохранявшаяся ночная прохлада понудила его закутаться в плащ и надвинуть форменную фуражку до самых бровей. А в голове всё звучал голос матушки Екатерины Михайловны просившей его непременно поцеловать за неё маленькую Наташу.
– Это не ребёнок, – говорила она при этом, – это чудо из чудес.
Михаил скептически улыбнулся.
