– И, вот, понимаешь, это ниспосланное мне обострение чувств, ну... видение, чутье (и ничего объяснять не надо) себя... – Богомолка говорила задумчиво и терла себе ладонью лоб, – ...в детей своих я вгляделась и вдумалась только тогда; после озарения-вразумления, дети, в общем-то хорошие, грех Бога гневить, тогда их двое было... вгляделась и поняла: я должна быть в страшном, неимоверном напряжении, чтоб эту хорошесть не преумножить даже, какой там, а просто сохранить хотя бы, особенно, когда уже у выросших детишек наших своя свобода воли уже танком прет... чую никчемность своих сил, одну Литургию пропустишь и уже начинает расшатывать детишек моих, уже в разнос идут.
– А литургия это служба что ль церковная?
– Да, это самое важное, что есть на земле.
Богомолка сказала это как бы походя, не отрывая взгляда от некоей точки перед собой, но Алешина мама почувствовала, что для Богомолки это в самом деле самое важное в жизни, то, в чем она сама – „ни ухом, ни рылом“ – как интеллигентно бы заметил на этот счет Алешин папа. „Да я вообще не знала о ее существовании! Ни на одной не была, а ничего, жива... А это оказывается самым главным в жизни... Эх, чумная она все-таки, Богомолка, заверченная...“. А Богомолка, не видя гримасы собеседницы, продолжала:
– ...И, понимаешь, чую... да, повторяюсь, но это самое важное, что случилось со мной тогда, чую сверхнеобходимость этого сверхнапряжения для меня, только в детях моих смысл моей жизни, только для этого мне дана голова, чтобы я вот это вот сейчас поняла, и всю себя на это напряжение отдала, не только им носы вытирать, да штаны менять, это ерунда, сопливый не задохнется, мокрый не сгниет, но каждую секунду их жизни, слышишь – каждую! пока им не минуло семь лет, я должна быть с ними, каждое движение души их улавливать – направлять, каждый взглядик их контролировать, чтоб я всегда была у них перед глазами.
А коли нет меня рядом, молитва моя удесятеренная вместо меня рядом, не будет этого, вот тогда они и задохнуться и сгниют. И личный пример мой для них, чтобы примером был, чтоб подтверждал он им, что слова мои не трепотня, и свои желания, свою волю давить, если она вразрез идет – со всем тем, что я тебе наговорила, ну вот хочу я эту „Санту с Марией, Барбарой, просто Марией и всеми богатыми, которые плачут“, смотреть... конечно, смотрю, ну, нравится, чтоб им всем пусто было, да не им, а мне прости, Господи... И вот ты заткни эту Марию вместе со всеми богатыми и оборотись всем, что есть в тебе, к малышу, потому что он тебя за подол дергает: „Мама, а почему все чудеса раньше были, почему их сейчас нет?.. „
А тебя в сон клонит, за день, что на работе проторчала, обрыдло все, руки от сумок из плеч вываливаются, только что еле из троллейбуса выдралась, сил нет даже промычать что-нибудь, извилины ватой забиты... Брось сумки к этой самой... Да хоть в окно! Руки обратно в плечи, выкинь, вытащи вату, чем хочешь, а очисти извилины и весь остаток вечера (ужин при этом готовь!) на вопрос его отвечай, вопрос ведь замечательный, страшненький вопрос, –
Богомолка приподнялась на локтях,
– и ответ прост, красив и огромен: есть сейчас чудеса и их не меньше, чем раньше, одно из главных чудес то, что мы вообще живы и не съели еще друг друга, в чудеса вокруг нас вглядеться надо и понять-увидеть, что это – чудеса. На этот вопрос полжизни отвечать – не ответишь... И хорошо бы, чтоб только такие вопросы и задавали наши детки и наша с тобой цель и задача, чтобы только такие вопросы они и задавали.
А вместо этого только и думаем, чтобы отправить на мультик, чтоб отстали детки от уставшей мамы, чтоб они этой жирненькой сволочью с пропеллером, Карлсоном, любовались... И будет нам с тобой потом за эти мультики, за Барбару с богатыми, за Карлсона, за все. И мало не покажется. И мало будет. И, вот, поняла я, что не выдержу этого напряжения, не услежу я за своими двумя детками, не дам им того, что с меня требуется. А как представила, что не двое их, а четверо, у-у...
Берег меня Господь и меня и моих не рожденных, выкинутых... Их к Себе забрал, а меня смирил и как в телевизоре показал, кто я есть такая, со всеми моими требованиями к Нему. А может из тех, из не рожденных моих, какие-нибудь негодяи бы выросли и я бы всю жизнь оставшуюся их негодяйство бы наблюдала... Нет не стала бы наблюдать, удавила бы раньше, или б с ума сошла в истерике... это у меня запросто... И не спрашивай, почему у других другие негодяи рождаются и живут припеваючи до самой смерти! И не припеваючи они живут, в души-то их загляни, мрак там. Да маята...
У этих ждет покаяния до смерти, а моих не рожденных забрал, да! Такова воля Его. И не хочу я ее понимать, волю Его, я принимаю ее такой, какая она есть!..
– Э, да успокойся ты, мать, ну и ладно, ну и пусть будет воля Его.
Алешина мама устало морщилась: „Она, Богомолка, не только заверченная, но и заводная“.
