По мере похолодания кладбище начало заполняться. Александру приказали рыть могилы. Немцам туго приходилось в лагерях под управлением Советов. Пережив шесть лет жестокой войны, но попав в Спецлагерь № 7, они слабели и умирали. Привозили все больше новых. Места не хватало. Бараки становились все более переполненными. Нары, которые делали на хозяйственном дворе, ставились все теснее.
Спецлагерь № 7, ранее известный как Заксенхаузен, находился в ведении не военной администрацией Берлина, а Главного управления исправительно-трудовых лагерей СССР, ГУЛАГа.
Было что-то еще в заключении в советском ГУЛАГе, наполняющее Александра и пять тысяч других советских узников гнетущим унизительным чувством безысходности. Многие из этих людей побывали в лагерях для военнопленных, они были знакомы с ограничениями в передвижении и активности. Но даже в тяжелейшие зимы в немецких лагерях для военнопленных ситуация не казалась вечной. В то время они были солдатами. И всегда оставалась надежда на победу, на побег, на освобождение. Но вот победа пришла, и освобождение означало подчинение Советам, а побег из Заксенхаузена в оккупированную Советами Германию был невозможен. Эта тюрьма, эти дни, этот приговор воспринимались как конец надежды, конец веры, конец всего.
Мало-помалу поток, несущий все муки воспоминаний, ослабевал.
На войне он воображал ее себе в целом – ее смех, ее шутки, ее стряпню. В Катовице и Кольдице он воображал ее себе в целом… но неохотно.
Здесь, в Заксенхаузене, он хотел представить ее себе в целом, но не мог.
Здесь она была запятнана ГУЛАГом.
Он обнимает ее. Она вся дрожит, ее тело судорожно обмякает в его руках. Александр держит ее за ноги, двигаясь в ней, и она все время стонет и беспомощно содрогается, то и дело вскрикивая: «О, Шура!» От восторга и ужаса Александр просто разрывается на части. Восторг внутри ее. Ужас в его руках, когда он крепче сжимает ее трепещущее тело, а потом на миг ускользает, слыша ее вопль разочарования, но он не продолжает. В этот момент она принадлежит ему, он сделает с ней то, что ему нужно. Он знает, что ему нужно: крепко прижимать к себе, чувствуя, как она тает в его руках, обволакивая его. Чем более она беспомощна и чем сильнее он ощущает ее потребность, тем больше он чувствует себя мужчиной. Но подчас ему нужно, чтобы Лазарево не исчезало вместе с луной, когда он крепко обнимает любимую. Он не в силах дать ей это – то, что ей нужно больше всего. Что он сам хочет больше всего. Он дает ей то, что может.
– Тебе нравится, детка? – шепчет он.
– О-о, Шура, – шепчет она в ответ.
Не в силах открыть глаза, она обнимает его за шею.
– Ты еще не кончила, – говорит он. – Господи, ты вся дрожишь.
– Шура, я не могу… не могу… не могу… о-о, вот оно…
– Да, милая, да. Вот оно.
Он закрывает глаза, он слышит, как она плачет.
Плачет и плачет.
Он не останавливается.
Она плачет.
«Теперь я мужчина, теперь, когда заставил мою святую деву дрожать у меня в руках. И плакать».
– Господи, я люблю тебя, Таня, – шепчет он, уткнувшись ей в волосы.
Его глаза по-прежнему закрыты.
И ему тоже хочется плакать.
Ее тело обмякло под ним. Она лежит, нежно поглаживая его по спине.
– Кончила? – спрашивает он.
– Да, – отвечает она.
Александр даже еще не начинал.
Это единственное, что мог теперь воображать себе Александр. Не было ни поляны, ни луны, ни реки. Не было кровати, одеяла, травы и костра. Ни щекотки, ни игр, ни прелюдии, ни постлюдии. Не было конца и не было начала. Была только Татьяна под ним, и Александр сверху, крепко прижимающий ее к себе. Она всегда обнимала его руками за шею и обвивала его тело ногами. И она никогда не молчала.
Потому что она стала запятнанной ГУЛАГом, где не было мужчин.
Мы не мужчины. Мы живем не как мужчины и ведем себя не как мужчины. Мы не охотимся ради еды – все, за исключением меня, когда не смотрят охранники, мы не защищаем женщин, любящих нас, мы не строим домов для своих детей, не используем инструменты, данные нам Богом. Мы ничем не пользуемся для жизни: ни мозгами, ни силой, ни пенисом.
Тебя определила война. Во время войны ты всегда знаешь, кто ты. Ты – майор. Капитан. Старший лейтенант. Младший лейтенант. Воин. Ты несешь с собой оружие, управляешь танком, ведешь людей в бой, подчиняешься приказам. У тебя есть звание и своя роль. Ты не всегда высыпаешься, не всегда бываешь сухим, часто недоедаешь, и в какой-то момент тебя могут застрелить или ранить осколком снаряда. Но даже это ожидаемо.
Здесь мы никому не отдаем себя. Мы не перестали быть человеческими существами, мы почти перестали быть мужчинами, мы потеряли то, что делало нас таковыми. Мы даже не деремся так, как на войне. Мы все были тогда животными, но, по крайней мере, самцами. Мы гнали вперед. Мы врезались в ряды врага. Мы проникали в их оборону. Мы бились как мужчины.
