– Нет.
– Освенцим?
– Нет-нет.
Железные кованые буквы на воротах складывались в слова: «Arbeit Macht Frei».
– Что, по-вашему, это значит? – спросил мужчина, идущий за ними.
– «Оставь надежду всяк сюда входящий», – ответил Александр.
– Нет, – возразил Миснов. – Это значит «Труд делает свободным».
– Как я и сказал.
Миснов рассмеялся:
– Наверное, это лагерь первого класса. Для политзаключенных. Возможно, это Заксенхаузен. В Бухенвальде не было такой надписи. Он для более серьезных преступников, для постоянных нарушителей.
– Вроде тебя?
– Вроде меня. – Он дружелюбно улыбнулся. – В Бухенвальде была надпись: «Jedem das Seine» – «Каждому свое».
– Немцы умеют вдохновлять, мать их! – заметил Александр.
Это Заксенхаузен, сказал им новый комендант лагеря, отталкивающего вида толстяк по фамилии Берестов, который во время разговора постоянно отплевывался. Заксенхаузен был построен в одно время с Бухенвальдом, являясь в основном лагерем принудительного труда, а частично – лагерем смерти, предназначенным для гомосексуалистов, работавших на кирпичном заводе за воротами, а также для группы евреев, попавших сюда, и, разумеется, для советских заключенных. Почти все советские офицеры, вошедшие в эти ворота, были похоронены здесь. В настоящее время этот лагерь был назван Советами Спецлагерем № 7, что подразумевало наличие еще по крайней мере шести таких же.
Пока их вели через лагерь, Александр заметил, что у большинства узников, идущих из бараков в столовую и прачечную или работающих на хозяйственном дворе, не было на лице пристыженного выражения, как у русских. В их взглядах читались арийская гордость и достоинство.
Он оказался прав. Бóльшую часть заключенных составляли немцы. Советских поместили в особую зону, чуть поодаль от стен основного лагеря. Заксенхаузен имел очертания равнобедренного треугольника, но во время войны нацисты обнаружили, что в сорока бараках на его территории не хватает места для военнопленных союзных войск. Поэтому соорудили еще двадцать кирпичных бараков, выступающих за территорию с правой стороны в дальнем от сторожки углу. Нацисты назвали их зона II, и там содержались союзники.
А теперь Спецлагерь № 7 был разбит на две зоны: зону I – в основном лагере, как «предварительное заключение» для немецких граждан и солдат, захваченных во время советского продвижения в Германии, и зону II – в дополнительном помещении, для немецких офицеров, отпущенных западными союзниками, но вновь арестованных и допрошенных советскими военными трибуналами из-за преступлений, совершенных против Советского Союза. Советские заключенные также содержались в зоне II.
Находясь на общей территории с немецкими офицерами, советские заключенные тем не менее размещались в шести или семи отдельных бараках. Они питались в отдельное время и имели отдельную перекличку, но Александр спрашивал себя, когда наконец в этом огромном лагере начнут перемешивать узников, обращаясь с ними как с врагами Советского Союза.
Первое, что приказали сделать Александру и его группе людей, было соорудить ограждение по периметру вокруг квадратной площадки сбоку от их бараков. Здесь предполагалось кладбище для умерших в Спецлагере № 7. Александр подумал, насколько это предусмотрительно со стороны НКГБ – подготовить кладбище еще до всяких жертв. Ему интересно было узнать, где хоронили узников немцы, например сына Сталина.
Во время обхода лагеря группе Александра показали небольшой участок, отгороженный от основной стены и выходящий на хозяйственный двор. Там была бетонная расстрельная яма и рядом с ней крематорий. Советский конвоир сказал им, что здесь немецкие свиньи пускали в расход советских военнопленных, стреляя им в шею через отверстие в стене, когда те стояли у деревянной линейки, измеряющей их рост.
– Уверен, ни один солдат союзных войск не видел этой ямы, – сказал им охранник.
– А как думаешь – почему? – недоверчиво покачав головой, спросил Александр.
За это он получил удар прикладом и сутки в лагерной тюрьме.
Александр начал работать на обширном огороженном хозяйственном дворе, где советские узники кололи и пилили дрова, привозимые из лесов вокруг Ораниенбурга. Вскоре он вызвался рубить лес. Каждое утро в семь пятнадцать, сразу после переклички, его уводили под конвоем, и возвращался он в пять сорок пять. Он работал без устали, но за это его кормили немного лучше, и он был на свежем воздухе, предоставленный своим мыслям. Ему нравилось, пока к концу сентября не стало холодать. К октябрю ему это осточертело. Теперь бы оказаться в теплом помещении, занимаясь пайкой или ковкой, изготавливая чашки или замки. Ему не очень хотелось застрять в заводском цеху, просто тянуло в тепло. Он работал на воздухе, сапоги его разваливались и промокали, а перчатки были с дырками на пальцах. Но по крайней мере, он двигался, и от этого становилось теплее. Десять охранников, стороживших двадцать заключенных, были, конечно, одеты по погоде, но они стояли все десять часов, переминаясь с ноги на ногу. Слабое утешение, думал Александр.
