– С тобой был мой сын. У меня ничего не было, кроме тебя, того, как ты прошла со мной через Ленинград, через Неву и Ладогу, как залечила мою развороченную спину и лечила другие мои раны, исцеляла меня, спасала меня. Я был голоден, и ты накормила меня. У меня не было ничего, кроме Лазарева… – Голос Александра пресекся. – И твоя бессмертная кровь, Татьяна. Ты была моей единственной жизненной силой. Ты не имеешь понятия, как истово я стремился снова увидеться с тобой. Ради тебя я сдался врагу, немцам. Из-за тебя в меня стреляли, меня избивали, предавали и признавали виновным. Я хотел лишь вновь увидеть тебя. То, что ты вернулась за мной, – это самое главное, Тата. Разве не понимаешь? Остальное не важно. Германия, Колыма, Дмитрий, Николай Успенский, Советский Союз – все это ничто. Забудь об этом. Слышишь?
– Слышу, – отозвалась Татьяна.
«Мы блуждаем по этому миру в одиночестве, но, если повезет, испытываем моменты принадлежности к чему-то, к кому-то, и это поддерживает нас в нашей одинокой жизни.
В эти вечерние минуты я вновь прикоснулась к нему, чувствуя, как у меня вырастают красные крылья, и вот я снова молода и гуляю в Летнем саду с надеждой на вечную жизнь».
На следующее утро они проснулись в шесть. В семь сестра-хозяйка принесла завтрак и офицерскую американскую форму для Александра. Форму медсестры Татьяне выстирали.
Александр выпил кофе, съел тост и выкурил шесть сигарет. Татьяна с трудом проглотила кофе и тост.
В 7:55 двое вооруженных охранников отвели Александра с Татьяной на третий этаж. Они молча сели в приемной на деревянные стулья.
В 8:00 дверь открылась, и к ним вышел Джон Равенсток:
– Доброе утро. В чистой одежде гораздо приятнее, да?
Александр встал.
Равенсток взглянул на Татьяну:
– Медсестра Баррингтон, можете подождать в своей комнате. Это займет добрых несколько часов.
– Я подожду здесь, – ответила Татьяна.
– Располагайтесь, – сказал Равенсток.
Александр пошел за консулом, но перед дверью обернулся. Татьяна стояла. Она махнула ему рукой. Он махнул в ответ.
За длинным столом для заседаний сидели шестеро мужчин. Александр стоял.
Джон Равенсток представил военного губернатора Марка Бишопа («Мы знакомы»), Филиппа Фабрицио, посла США, и генералов, отвечающих за три рода войск вооруженных сил США, расквартированных в Берлине: армия, воздушные силы, флот.
– Итак? – начал Бишоп. – Что вы можете сказать в свое оправдание, капитан Белов?
– Прошу прощения, губернатор?
– Вы говорите по-английски?
– Да, конечно.
– По вашей милости здесь, в Берлине, назревает международный конфликт. Советы требуют, настаивают, чтобы, как только вы войдете в наши двери, мы выдали некоего Александра Белова советским властям. Однако ваша жена говорит, что вы американский подданный. Действительно, посол Фабрицио изучил ваше досье, и национальность человека по имени Александр Баррингтон представляется несколько туманной. Послушайте, я не знаю, что вы сделали или не сделали для Советов, прежде чем они бросили вас в Заксенхаузен. Но я знаю одно: за последние четыре дня вы уничтожили батальон их солдат и они требуют возмездия за это.
– Мне кажется нелепым, что советское военное командование здесь, в Берлине, да и где угодно, вдруг проявляет заботу о своих солдатах, когда я лично похоронил в мирное время по меньшей мере две тысячи их людей в Заксенхаузене.
– Да, что ж, Заксенхаузен – лагерь для осужденных преступников.
– Нет, сэр, для солдат вроде меня. Солдат вроде вас. Лейтенанты, капитаны, майоры, один полковник. И это не считая семисот немцев – офицеров высокого звания и штатских, – которые были похоронены или кремированы там.
– Вы отрицаете, что убили их солдат, капитан?
– Нет, сэр. Они пришли, чтобы убить меня и мою жену. У меня не было выбора.
– Тем не менее вы совершали побеги?
– Да.
– Комендант спецлагеря называет вас закоренелым беглецом.
– Да, меня не устраивали условия жизни. Я голосовал ногами.
Генералы обменялись взглядами.
– Вас обвинили в измене, это правда?
– Правда, что я был в этом обвинен, да.
– Вы отрицаете обвинения в измене?
– Безоговорочно.
– Нам сказали, что вы дезертировали из Красной армии, когда ждали подкрепления, и, проплутав по лесам, вы добровольно сдались врагу и воевали против своей армии.
– Я действительно сдался врагу. Я две недели не получал подкрепления. У меня кончались снаряды и солдаты на линии обороны, где стояли сорок тысяч немцев. Я никогда не воевал против своих людей. Я был в Катовице, а потом в Кольдице. Однако сдача врагу для советских солдат противозаконна, так что я виновен.
Генералы молчали.
– Вам повезло, что вы еще живы, капитан, – сказал генерал Пирсон из военно-морских сил. – Мы слышали, что из шести миллионов советских узников войны немцы допустили смерть пяти миллионов.
– Уверен, что эта цифра не преувеличена, генерал. Возможно, если бы Сталин подписал Женевскую конвенцию, выжило бы больше. Английских и американских военнопленных не убивали, да?
Ответа от генералов не последовало.
– Так какое у вас сейчас воинское звание?
