Александр не отвечал, что для Татьяны было хуже плохого ответа, поскольку это заставляло воображать нечто немыслимое.
– Нет, – произнесла она. – Нет. Не могу… не стану… не буду. – Она подняла голову и расправила плечи. – Тогда пусть меня тоже выдают. Ты не поедешь один.
– Не будь смешной.
– Я…
– Не… будь… смешной! – Александр поднялся, но не подошел к ней. – Я не хочу… я отказываюсь обсуждать это даже теоретически.
– Не теоретически, Шура, – возразила Татьяна. – Я им тоже нужна. Я разговаривала с Равенстоком, помнишь? Сам Степанов сказал мне. Список классовых врагов. Они хотят, чтобы выдали нас обоих.
– Твою мать! – воскликнул он. – Ты действительно этого хочешь? – Вдруг он подошел к окну и выглянул наружу, словно прикидывая расстояние с шестого этажа до земли. – Таня, в отличие от меня, ты фактически имеешь американский паспорт.
– Всего лишь формальность, Александр.
– Да, но жизненно необходимая формальность. К тому же ты штатская.
– Я служила медсестрой в Красной армии, имея грант от Красного Креста.
– Тебя не выдадут.
– Выдадут.
– Нет. Завтра я с ними поговорю.
– Нет! Поговоришь с ними? Мало ты с ними говорил? С Мэтью Сайерзом, со Степановым. Ты смотрел мне в глаза и лгал мне. Хватит уже! – Она покачала головой. – Ни с кем ты не будешь говорить.
– Буду.
Она разрыдалась:
– А как же слова «жить вместе и умереть вместе»?
– Я соврал.
– Соврал! – Она задрожала. – Что ж, надо было догадаться. Тебя не пустят в Америку. Если тебя отправят на Колыму, я тоже поеду.
– Ты не соображаешь, что говоришь.
– Ты выбрал меня, – срывающимся голосом сказала Татьяна, – тогда в Ленинграде, потому я была честной и правдивой.
– А ты выбрала меня, потому что поняла, что я отчаянно защищаю то, что принадлежит мне, так же отчаянно, как Орбели.
– О господи, я не уеду без тебя! Если ты вернешься в Советский Союз, то я тоже.
– Таня! – Александр не мог усидеть на месте; он встал перед ней, укоризненно глядя на нее. – О чем ты говоришь? Мне впору рвать на себе волосы. Ты говоришь так, словно забыла!
– Я не забыла…
– Следователи будут мучить тебя, пока ты не расскажешь им правду обо мне или пока не подпишешь признание, которое они положат перед тобой. Ты подпишешь, и они расстреляют меня, а тебя вышлют на Колыму на десять лет за то, что ты нарушила принципы Советского государства, выйдя замуж за известного шпиона и саботажника.
Татьяна подняла руки:
– Ладно, Шура. Ладно.
Она видела, что он теряет контроль.
Он схватил ее за плечи, поднял и поставил перед собой:
– А знаешь, что произойдет с тобой в лагере? Чтобы ты не думала, будто это будет очередное приключение? Тебя разденут мужчины и отправят в душ, а потом проведут нагишом по узкому коридору перед десятком уголовников, выискивающих хорошеньких девушек – а они заметят девушку вроде тебя, – и тебе предложат теплое местечко в тюремной столовой или прачечной в обмен на твои постоянные услуги, а ты, как честная женщина, откажешься, и тебя изобьют в коридоре, изнасилуют и потом отправят на лесоповал, как делают со всеми женщинами начиная с сорок третьего.
Татьяна, беспокоясь за Александра, сказала:
– Пожалуйста…
– Ты будешь затаскивать бревна на грузовые платформы и после такой работы не сможешь функционировать как женщина, и потом ни один не захочет тебя, даже эти блатные, потому что все знают, что женщины-лесорубы – испорченный товар. – (Побледневшая Татьяна попыталась освободиться из его объятий.) – А в конце твоего срока в тысяча девятьсот пятьдесят шестом году ты вернешься в общество, утратив все то, что когда-то было твоим. – Он молчал, не отпуская ее. – Ты утратишь все, Таня.
Она лишь беспомощно произнесла:
– Прошу тебя…
– Ты лишишься нашего сына, – продолжил Александр, – мальчика, который может изменить мир, когда вырастет. И лишишься меня. И ты, потеряв передние зубы, лишившись ребенка и мужа, сломленная и бесплодная, униженная бесчеловечным обращением, вернешься в свою квартиру на Пятой Советской. Ты выбираешь это? Я не видел твою жизнь в Америке, но скажи мне: это твой выбор?
– Ты выжил. Я тоже выживу, – мрачно, но решительно заявила Татьяна.
– Это ты выживала! – прокричал Александр. – Ты не умерла по тому сценарию, да? Хочешь смерти? Это другое. – Он выпустил ее и отошел в сторону. – Смерть, ладно. Ты умрешь от холода, от голода. Ленинград тебя не убил. Колыма убьет наверняка. Девяносто процентов заключенных там умирают. Ты умрешь от аборта, или инфекции, или перитонита, или пеллагры, или туберкулеза, который наверняка убьет тебя, или тебя изобьют до смерти после группового изнасилования. – Он помолчал. – Или до.
Она закрыла уши ладонями.
– Господи, Шура, перестань! – прошептала она.
Он содрогнулся. Она тоже вздрогнула.
Александр привлек ее к себе, прижал к груди. И хотя каждый его выдох казался ей исходящим из горла со стеклянными шипами, ей стало лучше в его объятиях.
