Дверь в неосвещенную спальню открылась, как нарисованная на черной стене картинка — красками и шумом. Оттуда, из сердца праздника — огни гирлянд, запах сосновой смолы, смех и звяканье посуды. Вася уже посидел за столом, выпил большой фужер вишневого компоту, послушал, как маленькая племянница читает стих про кота и пирог из снега, ответил на вопросы про школу и станет ли космонавтом. И сполз со стула, ушел в спальню, окно которой выходило в черноту склона дальнего холма. За ним поднималось в ночное небо неяркое зарево, там — «Эдем». Там Наташа.
Он встал на жесткий стул коленками, уперся лбом в стекло. Коленки ныли и так же ныло в груди под нарядной рубашкой с форменными пуговицами на кармашках. Когда маленький был, с сестрой дрался…
Вася нахмурил лоб, собирая морщины по холодному стеклу. Разве ж с ней подерешься, с большой. Она его хватала подмышки и шлепала, а после кружила так, что косели глаза. Он все хотел ее укусить за руку от злости и один раз укусил. До крови. Уронила его на пол, стукнулся головой о табуретку и ревел долго. Ну, ей же и попало. Она тогда локоть прижала рукой, он раскровянился весь, выпачкала платье, и сказала обидно «эх ты, предатель, а еще мужик».
Предателем Вася быть не хотел. Потом помирились.
Сейчас смотрел в темное стекло и будто падал. Так было плохо, хотелось заплакать потихоньку, пока все там смеются и никто не видит. Но как же тогда думать про Наташу? Если сильно думать, то, может, ничего и не будет? Или будет не так страшно и сильно, как ноет о том сердце под хрустящей рубашкой.
Подергал себя за мочку уха. На краю мочки нашел пальцем вырез, будто кто-то разрезал и зажило. Но так было всегда и девчонки в поселке дразнили — рваное ухо! Но он не обижался, потому что у сестры ухо такое же. А она даже сережку носит — специально сбоку дырочку проколола, чтоб было заметнее. Может, потому что уши такие похожие у них и любит Вася сестру по-особенному, не как мама или Маняшка? Мама ругает ее часто, а потом, как принесет Наташа денег из своего «Эдема», так сразу «Наташенька, деточка». А после снова ругает. А Манька совсем козявка, что ей, игрушку дашь новую и уже не скучает.
Сердце стучало и пухло, стало ему совсем тесно, невмоготу под пуговицами с якорьками. Вася подумал, волнуясь, что Витька, конечно, взрослый совсем, но уши у него обыкновенные, торчат только сильно. И он, наверное, не понимает, что идет из степи и из моря совсем страшная темнота. Наверное, потому что какой-то особенный день. И ночь. Вдруг он забудет отдать Наташе подарок? А Вася его долго искал и, когда вез домой, то, держа в руке, шептал в кулак специальные наговорные слова. Ну и что, что сам придумал, все равно они помогут. Если не забудет Витька отдать бронзовую девочку сестре. А вдруг забудет?
Вздохнул и спрыгнул со стула. Открыл дверь в яркий праздник, пошел сквозь гам искать маму. Она в кухне, повязав сверху блестящего платья полотенце, доставала из казана куски румяной курицы, шлепала их на блюдо с картофельным пюре. Увидев сына, протянула ему вилку:
— Ну-ка, помоги матери-то. Подоставай, а я пироги посмотрю.
Повернулась на шум в дверях, засмеялась, подхватывая полной рукой падающее с живота полотенце.
— Лизавета, ну что возишься? Давай, давай, водка стынет!
— Ох, Петюша, иди, иди уже, я щас. Покури пока на крылечке.
— Мам, я во дворе похожу.
Мать, кинув полотенце на табурет, приняла блюдо, осмотрела, осталась довольна. Проходя, глянула в маленькое зеркало на высокую прическу с цветочками.
— А покушать? Смотри, курочка пожарилась, а? Потом? Ну иди. И позовешь дядю Петю, пусть бросает свою сигаретку.
В коридоре, засовывая ноги в сапоги, Вася уже стал торопиться, но к выходу пошел равнодушно, даже палочку прихватил, постукивать по забору. Куртку прижал руками, не застегивая. Проходя мимо громоздких боков и спин на крыльце, сказал:
— Там курица уже. Мама зовет.
— О-о! — прокричал дядя Петя, звеня консервной банкой-пепельницей, — щас мы ее заточим, куру. До следующего года не доживет!
Он стал подталкивать в спины двух собеседников, затоптался на входе, ворочаясь, как медведь у берлоги.
