В спальне, Даша знала, на огромном ковре висели две турецкие сабли накрест. Ненастоящие, блеску много, а внутри алюминий. Давно уже, как Леня, дыша раскрытым ртом жарко, прихватил таки старшую сестру за углом дома, Даша руку вперед себя локтем поставила, так что наткнулся и охнул, по сторонам озираясь, и сказала негромко:
— Ты, свояк, осторожнее, а то Манюшка тебе хозяйство-то живо сабелькой отмахнет. Сам привез, сам над кроватью вешал.
И он откачнулся. Ушел молча. А Даша после не спала всю ночь, в гостевой дальней комнатке смотрела на беленую стенку, как по ней черные ветки тенями ползают, и думала, ведь правильно в глазах увидал, если так полез. Играться…
Тогда, засыпая, решила к сестре пореже наведываться. Грустно — рыжую, широкоротую сама нянькала, конфеты всегда ей припасала. И детки вон какие… Тетю Дашу любят. Слышала как-то, соседки у магазина ее имя полоскали, но с уважением, вот мол, нелюдимка, а дети на ней виснут, за подол цепляются.
Маски смотрели со стен, ухмылялись. И лучше бы не было их тут. Своих бесов вокруг хватает, подумалось Даше сердито. Поднялась, поправляя на боках богатое платье, вытащила из-под локтя у мужа смятую пачку «Кента» и стала пробираться к выходу.
В черном дворе на земле и заборах, на сваленных с краю огорода старых тазах и ведрах лежали кривые пятна света. Даша спустилась с крыльца и отошла за сарайчик, где у них с сестрой и пепельница была припасена, плошка с отколотым краем.
— Даша?
— Нашел, Коля? — наступила ногой на крошечную надежду, что — Ленька пришел, черт, прогонять придется. И убила ее, раздавила каблуком сапожка с золотой пряжечкой. Добавила ровным голосом, приветливым:
— Иди сюда, здесь тихо.
Николай подошел ближе, пропадая в тени. Даша курила вольно, вкусно, глубоко затягивалась и, отводя полную руку, стряхивала пепел ногтем мизинца.
— Я тебе сказать пришел. Не знаю, что ты загадала, ныряла когда. Но если это насчет детей…
Он сглотнул и прокашлялся. Даша молчала.
— То я тебе хочу сказать. Ты, делай как знаешь. Может, дело-то во мне?..
Даша протянула руку к стенке сарая и раздавила окурок. Держала, пока не исчез огонек, и пальцы грелись, обжигаясь. Кинула на кривой, до земли вытертый ногами асфальт, притоптала. Как давешнюю надежду.
— Коля…
Муж качнулся, шагнул ближе.
— Ты меня, Коля, как книгу не читай. Хоть и муж, а не прочтешь все равно. Другое я загадала. А насчет разрешения твоего… Хотела б я тебе клятву дать, что только ты один у меня и будешь. Да не могу. Не потому что я такая, не крепкая. Но… всякое может случиться в жизни.
На крыльце кто-то стукал ногами и покрикивал, смеялись женщины, вразнобой жалея Тарасика, заснул парнишка, проспит Новый год. Даша оторвала ноги от земли, а век бы тут стояла, не шла никуда, и взяла мужа за руку. Сказала тихо, чтоб прежде сказанное безжалостное смягчить:
— Спасибо тебе.
Николай молчал в ответ.
— Пойдем. Надо Машке на кухне помочь, старуха только под ногами путается. Раз приехали, давай уж дотерпим, хорошо?
— Хорошо.
— А про Леньку не беспокойся. Мне его мужские таланты ни к чему. Я лучше прибегу в роддом, да племяшку у Маньки скраду. А что? И рожать самой не придется. В коровнике поселим, никто не узнает, я ее кормить стану молоком от козы и песни петь.
— Дашка!
Она расхохоталась облегчению в голосе мужа и прижалась к нему, тронула губами щеку. Взяла за руку и хотела к дому идти, первая. Но Коля пошел вперед и ее крепко держал, следил, чтоб шла по ровному и светлому. И она пошла за ним, спокойная, статная, красивая. Подумала «за мужем» иду…
На крылечке, вдруг опустевшем, Николай остановился.
— Дашенька, ты ничего не слышишь?
— Гуляют везде. А что?
— Я не про то. Там, дальше, из ночи? Нет?
Она прислушалась, глядя в белесый редкий снежок под уличным фонарем. И сказала медленно:
— Слышу. Гудит вроде. За прибоем. Нет, в степи. Или воет, низко совсем, как по земле стелется. Еле-еле слыхать. А сейчас — нету. Что это, Коль?
Он взял из ее руки сигареты.
— Иди в дом, помоги Маше. А я еще покурю тут.
Когда заходила, вдогонку сказал:
— Не знаю я, Даша. Даст Бог, может и не будет ничего. Иди.
В коридоре у самой двери Витьку перехватил хозяин и, махнув рукой остальным, мол, усаживайтесь, повлек его к спортзалу. Витька искоса смотрел на Яшину физиономию, пытаясь разглядеть того, кто вот сейчас держал под шею красивую беспомощную женщину, вытягивая неудобно ноги, чтоб на край ее платья не ступить, и шептал ласковые слова. Может быть это выражение умиротворенного довольства и было следом? Все идет, как должно, по мнению хозяина?
— Ну, Витек, пойдем-пойдем, там все приготовлено, да много и не надо тебе, я ж вижу, какие чудеса можешь. Только посмотришь, где что стоит, и в банкетный, удивлять тебя начну. Не веришь? А зря.
