Власти не было. Милиция ушла с улиц и направилась по домам. Отделения милиции были сожжены. На улицах валялись выброшенные оттуда мундиры и фуражки.
Но это и все. Кроме этого — ничего. Никаких бунтов, никакого насилия и убийств, абсолютно ничего из тех вещей, которые обязательно появляются в кино, как только исчезает власть. Абсолютно. Львов был, как и всегда, порядочным. Кофе пил. Чаевые давал. Личико под слабенькое пока что солнышко подставлял.
Мы сидели с Василем Расевичем в роскошной кафешке "под Вену" при Кафедральной площади, где было полно приличных львовских горожан, вежливости официантов и приятных для носа запахов кафе. Мы говорили о том, что во Львове наступило "святое время",
Только Расевич утверждал, что здесь, в Украине,
Да, Бог не смотрел, власти не было, только ничего, совершенно ничего и не происходило. Кто грешил, тот грешил, но каждый — как всегда — втихую. Не было Содома, не было Гоморры. Быть может, именно потому, что не было Бога. Поскольку того Бога, давайте договоримся, в независимой Украине никогда и не было.
Так что все было спокойно, если не считать появляющихся время от времени сплетен, что банки перестают выплачивать деньги. Тогда все бросались к банкоматам. Словно саранча, люди оголяли их и набрасывались на следующие.
Из Киева доходили все более страшные громовые раскаты. Там стреляли в людей. Пошли слухи, будто собираются закрыть польскую границу.
Мы с Расевичем болтались по городу от одного банкомата до другого и пытались чего-нибудь где-нибудь снять. В конце концов, как в кино, мы разделились. Расевич пошел влево, я — вправо. Если кто чего-нибудь найдет, должен был позвонить другому. В окрестностях улицы Шевченко мне встретился некий англофон, похожий на туриста.
—
Обходящие его люди смотрели на него, как на придурка.
Точно так же было в Киеве в тот день, когда сбежал Янукович. И в последующие дни тоже.
Еще перед бегством Януковича ситуация начала меняться. Все чаще уже не майдановцы боялись Беркута и титушек, а титушки с Беркутом — майдановцев.
При въезде в Киев со стороны аэропорта уже стояли посты Майдана, которые проверяли, не заезжают ли в город титушки. Они крутились между автомобилями, стучали палками по стеклам, заглядывали вовнутрь. В моем автобусе ехала парочка дружков, весьма похожих на гопников. Так в пост-Совке называют пацанов в тренировочных костюмах[97].
— Эй, титушки, вы лучше спрячьтесь, — сказал им водитель. Гопники оскорбились: какие, мол, титушки, они за Майдан, но послушно наклонились, чтобы в окна их, по крайней мере, не было видно.
Титушки сидели в Мариинском парке. Там у них был Антимайдан. Он был спрятан довольно-таки глубоко, среди деревьев. А вот в парке их уже было видно. Боже, насколько же сильно отличалось это от Майдана: всесоюзный съезд гопников, вот на что все это было похоже. Пацаны в темных куртках, темных штанах и прилегающих к темечку темных шапках крутились по парку с белыми пластиковыми стаканчиками в руках. Их одних стаканчиков шел пар, из других — нет. У некоторых гопников были красные носы.
Антимайдан был огражден. На входе здоровенные титушки[98] контролировали приходящих. Я показал пресс-удостоверение, и меня запустили. Там и вправду было мрачно и печально. Здесь уже стояли не одни гопники. Было немного старичков. И все равно — большинство было титушек. Они были похожи на армейских, переодетых в гражданские тряпки. Мне не хотелось верить во все те ходящие по Майдану слухи, будто все это молодые курсанты милицейских школ и парни из спортивных клубов востока страны. У них над головами, на громадном телеэкране, выступал Николай Азаров, януковический премьер. Тон у него был немного с издевкой, но в большей мере — злой и обиженный на весь мир.
