Я пытался хоть с кем-нибудь поговорить, только особого смысла в этом не было. Даже подходить было страшновато, потому что на тебя пялились исподлобья. Сам я чувствовал себя чижиком среди ворон. И не потому, что я был как-то цветасто одет: не был. Но мои джинсы были светлее их джинсов, моя куртка, пускай и синяя, не была темно-синей. Шапка моя не была черной, и не прилегала плотно к голове.
Но даже, когда заговаривал — слышал ворчание. То тут, то там — злые отзвуки. В конце концов, уже совсем отчаявшись, я прицепился к одному из них банным листком. Парень стоял как-то сбоку, похоже, он потерял приятелей, потому что беспомощно оглядывался. Я выпытывал: откуда он, кто он такой, что он здесь делает… Тот ворчал на меня, но я не давал возможности от себя избавиться. Наконец, совсем уже разнервничавшись, он вытащил милицейское удостоверение и приказал уебывать.
Но тогда, под самый конец, титушки были несколько напуганы. По Майдану ходил слух, что, якобы, какой-то отряд Самообороны загнал группу титушек в Днепр, подержал какое-то время в холодной водичке, после чего каждому дали по пятьдесят гривен и приказали валить домой, за Днепр, на восток. Что-то мне в подобное не хотелось верить, в особенности — в эти пятьдесят гривен, но я верил. Милиционеров, точно так же, как и во Львове, не было. Ну ладно, несколько. Но перепуганных и с такими громадными желто-синими кокардами, что даже майдановцы смеялись.
Майдан же еще сильнее, чем раньше, походил на постапокалипсис из
Палатки возле Крещатика были похожи на хижины колдуний: внутри что-то булькало, вздымался черный дым. Именно там готовили коктейли Молотова. Почерневшие от грязного дыма мужики сосали бычки снаружи, потому что, как гласил еще один слух, кто-то курил возле коктейлей, так всю палатку спалили нафиг.
Я глядел на это формирование нации и не мог поверить, что все это происходит прямо у меня на глазах. Я глядел на все эти транспаранты: Харьков, Днепродзержинск, Одесса. Ведь там украинскости галичанского образца было, что грязи под ногтями. Если и была украинскость — то советская. Более близкая к российской. Собственного говоря — уже слитая с ней, сплавленная. Мыкола Рябчук пишет, что это колониализм, что "великоросс" ставит "малоросса" в отношение подчиненности, что "малоросс" "великоросса" забавляет и делает чувствительным, и если у "великоросса" имеется такой каприз, так он потреплет "малоросса" по голове, по оселэдцю, и скажет: ну ты смешной, веселый, замечательный, на, возьми сала.
Ну… не знаю. С этой великорусской снисходительностью — это, наверняка, правда, но это вот сливание в качестве сознательного, враждебного колониализма… Не знаю, думал я. Исторический процесс, как и всякий другой, думал я. Более слабые этносы сливались с более сильными, одни в другие, моравскость постепенно вливается в чешскость, провансальскость — во французскость. Рябчука я понимал Понимал его хорошо, мне тоже не хотелось бы, чтобы мне польскость вмонтировали в российскость. Но вот с этим его колониализмом я как-то уверен не был. Мне было трудно поверить в злобную махинацию, осуществляемую за спиной одурманенного, безразличного мира. Украина поглощает закарпатских русинов, Россия поглощает Украину. Всего лишь, процесс. Мне даже казалось, что этим "колонизованным" это никогда особенно и не мешало. Харьков, Сумы, Запорожье. "Да, Украина, мы являемся Украиной, но не бандеровской, но не вопящей". Вот как думали в этих городах. И я не мог их за это винить. Именно так выглядел их мир, именно так он был сконструирован. Российское телевидение внушало им, что на Майдане стоят нацисты, а они в это верили. Они видели свастику на шлемах Правого Сектора, так почему бы им не верить. Они видели пылающих беркутовцев, так почему бы им не поверить, если им так внушали, что выродки захватывают власть в городе.
