Татуировка с тризубом полностью

Так что я крутился по улицам Изюма, только не зная — а зачем, потому что все здесь выглядело похожим друг на друга, все было не только ободрано до голой необходимости, до простейшего механизма, приводящего общество в движение, но и сам этот механизм уже проржавел, он запинался и выглядел словно реанимированный, но подгнивший труп. Изюм был словно чудовище Франкенштейна[108], умершим и вновь оживленным механизмом, который исчерпал свою энергию, но который не мог умереть, потому что на нем кормились люди. Конкретно — пятьдесят тысяч обитателей. Собственно говоря, Изюм давным-давно умер, вот только его жители не приняли к сведению, что проживают на трупе.

И вот я ходил, осматривал застроенные балконы, осматривал смесь старинных опелей и лад и новых, огромных внедорожников, глядел, как вздымается на несколько сантиметров пыль, покрывающая мостовую, тротуар и все остальное.

Я чувствовал себя словно на краю света. Мне было известно, что за этим концом света начинается другой свет, только мне не хотелось в это верить. Точно так, как мне никогда не хотелось верить в подобные вещи на востоке Словакии, за которым только начиналась Украина.

Недалеко была Святогорская Лавра. Донбасский Ченстохов[109]. Это как раз здесь у Януковича, вроде как, был духовный наставник, именно сюда он ездил подзарядить духовные батарейки. Потому что Янукович был очень верующий. Он тырил у всех вас сколько влезет, торговал Украиной налево и направо, а потом приезжал в Лавру и, кланяясь, молился перед иконостасом, прогуливался с бородатыми попами под святыми образами, предавался размышлениям, глядел на голубые, остроконечные крыши часовен, карабкающихся на холмы. Я вот только задумывался над тем, а как он туда попадал. Явно на вертолете, потому что мне как-то трудно было поверить, что ему хотелось бить задницу на этих гребаных украинских дорогах, которых вечно не было за что отремонтировать, хотя сами олигархи, откормленные на украинском государственном достоянии, в том числе — и сам президент, не знали, на что тратить деньги, все идеи у них очень быстро исчерпывались, вот они и покупали антилоп для личных зоопарков и наручные часы по цене небольшого самолета.

Это уже был Донбасс. Донецкая область. Потому-то на стенах и на навесах автобусных остановок появились надписи: "Путин — помоги" и "Беркут — герои". Вдоль дорог палили траву, так что вся округа коптилась в тяжелом и адски едком дыму. Через пару месяцев здесь будут валяться расхеряченные танки и бронетранспортеры, но тогда там была только горящая трава. Донецкие села в чем-то походили для меня на балканские: домики тоже были небольшие, квадратные и изящные, вот только выстроенные не из камня, а из белого кирпича. Крыши тоже были со скатами, только здесь их не покрывали рыжей, балканской черепицей, от которой человеку делается тепло на душе, а в голове появляется мысль, что столь красивый мир не может быть таким злым. Здесь дома покрывали холодным асбестом[110] или еще более холодным листовым металлом.

После столбика с табличкой, отмечающей 665-й километр от Киева, таблички с тремя шестерками не было. После шестьсот шестьдесят пятерки сразу же появилась шестьсот шестьдесят семерка. А все для того, чтобы не бесить церковников из Святогорской Лавры.

Втроем мы ехали на Дебальцево и Донецк. Мост на реке Казенный Торец еще стоял и через него еще можно было переехать. На кругу под Славянском серебрилась громадная надпись с именем города. В ней еще не было дыр от выстрелов, а дома вокруг нее были еще целыми. А сразу потом началась донецкая агломерация. Мы проезжали мимо какой-то гигантской свалки. Более всего она была похожа на мусорный полигон, растасканный по всему пейзажу. Дул ветер и захватывал пластиковые пакеты, которые планировали над всем этим безобразием, словно птицы. То тут, то там торчали дымовые трубы. Они выглядели словно минареты из мордорской версии "Сказок 1001 ночи".