Змея подколодная
1.
Гай засвистел – громко, пронзительно. Конь его закрутил головой, подставляя ухо под звук, и помчался по выбеленному ромашкой полю. Высоко в небе звенел невидимый жаворонок. Сильно пахло травами, разогретыми зноем.
Нагайя стояла рядом с Гаем, всматриваясь в его лицо – с восхищением, обожанием – и никак не могла налюбоваться.
– Любовь моя к тебе, как смерть необратима, – сказала она ему.
– Это Дый застилает тебе очи, затмевает разум, – хмуро ответил Гай.
Конь подбежал к нему и покорно остановился рядом. Гай накинул ему на шею повод, сунул ногу в стремя, рывком сел в седло и сказал, натягивая поводья:
– Знаешь ведь, что сосватали меня. Против отцовской воли не пойду.
Ухватившись за стремя, Нагайя попросила:
– Останься со мной.
Гай подхлестнул коня и крикнул:
– Ступай прочь, отродье блуда!
Конь рванулся, пришпоренный. Нагайя упала.
Долго рыдала, лёжа на остывающей земле. Кровь из носу хлещет, а ей вроде и не больно. Понемногу успокоилась.
– Что же ты наделал, Гай! Ты сам всему виной. Будет тебе тоска, будет тебе маята.
Ночью Нагайя снова плакала, а в самый тёмный час перед рассветом вышла из дому. Над дальним лесом висел лунный серп – прозрачный, лёгкий, белый – кажется, дунет ветерок, он тронется и улетит. Побрела Нагайя, сама не зная куда. Обогнула заросший тёрном и татарником овраг, осторожно ступая босыми ногами по ушедшей в быльё тропе, прошла вдоль извилистого ручья, ведущего в самую чащу леса и остановилась посреди папоротников, возле древнего явора.
– Мать Сыра Земля! – позвала она, прильнув к прохладной чешуйчатой коре. – Оберни ты страсть кипучую в смолу горючую!
И послышался вдруг тихий гул – будто ответила ей земля.
Тогда Нагайя решилась.
– Дай мне щит, Мара! – попросила она. – Открой стези незримые, в ночи хранимые!
А в самом перекрое луны, на исходе третьего часа ночи у самого лица со свистом рассекли воздух крылья Огненного Сокола Рарога. Высоко в небе над топями болотными, над лесом праведным полыхнул дух огненный, а под ногами вспыхнул цветок, как звезда багряная.
И казалось, в небе пожар, и кончается белый свет.
А под утро стало заносить небо облаками, и Сида – провожатая в мир Нави – указала путь…
Вечером следующего дня Нагайя вывела во двор двухнедельного козлёнка, затолкала его в мешок и отправилась к заповедному озеру. Знала, если в нужный час оказаться возле жертвенного камня да принести Великому Змею кровавый дар, то можно просить о самом тайном, и исполнится желание.
Шла, не замечая, как цепляются за подол репьи. Всё оглядывалась, боясь, что вездесущие ребятишки увяжутся следом, а при них разве попросишь у Змея сокровенного.
На месте оказалась уже в сумерках. Пробралась сквозь заросли рогоза к самой кромке воды и остановилась на узком песчаном мыске, на самом краю которого, обласканный с трёх сторон озером, лежал древний камень-валун. Поверху почти ровный, слегка наклонённый к узкой стороне, а по бокам весь в разноцветных прожилках, проступивших на гладкой синеватой поверхности, как старческие морщины.
Нагайя опустила ношу на песок. Делала всё обстоятельно, как положено: развязала верёвку, – в мешке жалобно блеял и рвался на волю козлёнок – высекла кресалом огонь, запалила костёр.
Когда она заговорила, то почуяла, как дрожит воздух от её слов.
– Пусть пылают костры горючие, пусть горят костры ярые! Радею тебе, Мара! Кладу заклятье великое!
Жадно обгладывая поленья, костёр шипел и плевался во тьму искрами. Загораживаясь рукой от едкого дыма, говорила Нагайя, не узнавая собственного голоса:
