Те, кого мы любим - живут полностью

Я больше не злился и не кипел. Санин окончательно обезоружил. Было такое ощущение, как будто выверну­ли меня наизнанку. В действительности я не предпола­гал, что существует такой запутанный клубок, спек­такль, в котором мне отведена столь неприглядная с точки зрения общепринятой морали роль; и все это на­столько убедительно, что я сам склонен верить, будто весь я нечто опасное и инородное в этом общепринятом. Опровергать, доказывать—значит ломиться в открытую дверь; сочтут дураком, скажут, дыма без огня не бы­вает, и еще больше вываляют в навозе. Как свалить этого дракона?

— Таких пилюль мне еще не преподносили, — ска­зал я.

— А вы их не глотайте, — посоветовал Санин.

— Теперь уж вынужден буду, раз они изготовлены. Но самое скверное, что обо всем этом рассказали Гро­мову. Даже потом прошибло. Какая гадость! — Я с сердцем отодвинул кружку с недопитым чаем.

— Да вы не огорчайтесь так,—успокаивал Санин.— Громов тонкий человек, рубить с плеча не в его харак­тере. Ему знакомы и добрые ваши стороны. За бои с танками под Васютниками он вас и двух ваших солдат представил к награде. Вас — к ордену Ленина. Да и зачем думать, что во время великих свершений жизнь отдельно взятого человека должна пригаснуть, снизить свой накал. Просто — есть главное и второстепенное. Есть то, что принадлежит людям, и то, что принадле­жит каждому человеку в отдельности. Не надо только смещать эти понятия, менять их местами. Но вы, батень­ка, тоже фрукт! «Чужой платок... роток» — все это ору­жие, конечно, из арсенала разумных, но заряжено оно холостыми патронами. Подлеца надо уметь всегда во­время одернуть и заставить его замолчать.

— Я тоже не сторонник инерции. Но у меня сейчас такое состояние, будто я — это огромная лужа, кто-то вошел в нее и замутил.

Глаза Санина потеплели.

— Наконец-то поняли главное! Ваша решительность и убежденность далеко не столь состоятельны, чтобы ими всецело руководствоваться.

Я встал из-за стола.

— Позвольте мне уйти.

— Не позволяю. Садитесь и пейте чай.

Санинские софизмы возымели определенное действие.

Он сломил во мне волю, и я почти физически ощутил невероятную тяжесть обстоятельств, в которых оказал­ся; они оплели меня черной паутиной. Поступать вопреки им я был бессилен. Уязвленное самолюбие, сочувствие, косые взгляды сторонних, несуразность поступков Ари­ны — все это глубоко ранило меня. Я пожалел, что не избежал встречи с Саниным. Он еще раз заставил пере­жить уже мучительно пережитое, разбудил сомнения.

— Вы безграмотны в чувстве, — сказал Санин, слов­но угадывая мои мысли; смысл его слов не сразу дошел до меня, и он повторил. — Да, да безграмотны.

Я задержал на нем вопросительный взгляд.

— Что это за зверь и с чем его едят?

— Не острите.

— Тогда предложите ввести в школьную программу новый предмет—любовь. Чтобы я не был безграмотным.

— Не острите, — повторил Санин. — Над своим же невежеством смеетесь. Да, в программу школы непре­менно надо ввести предмет — чувство, любовь, эмоции. Вы правы.

— Этого я не утверждал, — возразил я.

— Я это утверждаю. Да, изучать любовь как любовь полезнее, чем иные пустопорожние предметы, для того чтобы стать человеком. Изучать любовь Ульянова и Крупской, Павки Корчагина, любовь Чернышевского, Анны Павловны, наконец, Аксиньи, Анны Карениной — значит воспитывать в себе доброе, разумное, значит вы­травить из себя то, что близит нас не к человеку, а зве­рю—ревность, эгоизм, алчность и деспотизм. Любовь— то великое, божественное благо, то нечеловеческой муки кара для человека, — часто слышим мы. Кара — всегда следствие безграмотности в чувстве, инстинкта. Не улы­байтесь скептически, — вспылил Санин. — Если бы на­равне с историей, математикой, физикой у нас в школе читался предмет — чувство, любовь, эмоции, вы были бы лучше, собраннее, чище, Метелин. И сотни, тысячи ваших сверстников — тоже. И школа после войны при­дет к этому предмету. Ваш потомок не будет, подобно вам, числить себя мутной лужей.

— Утопия, Степан Петрович.

Санин не собирался сдаваться.

— Сегодня — да, завтра — нет. После войны, наряду с восстановлением хозяйства, мы серьезно вернемся к человеку. Его моральное кредо станет не только главным предметом школы, жизни. Научить юношу, девушку пра­вильно любить — значит на две трети сделать их насто­ящими людьми. И на все сто процентов изгнать из жизни идиотизм, азиатчину, пошлость.

— А пока? — прервал я Санина.

— А пока... — запнулся он. Мгновение раздумчиво молчал, затем решительно добавил: — А пока вот про­чтите, — Санин протянул мне письмо. — Читайте, читай­те! Это совсем не то, что вы предполагаете. Весьма лю­бопытно.

Это была частная записка Соснова.