Сперва Гнус разбросал на поляне яблочную кожуру и протухшую рыбу, которую нашел на берегу ручья. Когда он вернулся туда следующим днем – еноты сожрали все. Ха! Этого и следовало ожидать. Вечером он поставил капканы.
– Не верь енотам, – говорил ему отец. – Более хитрых и пакостных тварей нет на всем белом свете. Они смотрят на тебя умильными глазками, выпрашивают угощение, а потом приходят и разносят весь дом. Помни сын, енот беспринципен. Енот беспощаден. Енот злопамятен. Если енот решил поиметь тебя – это лишь вопрос времени.
Но Гнус был глуп. А потом стало слишком поздно.
***
– Давай-ка, посмотрим, кто попал сегодня в наши сети… Ага! Невинные крошки-енотики. Один, два, три… А еще в кустах. И там возле дерева. Семь! Ей богу, семь!
Гнус ходил от ловушки к ловушке и разговаривал сам с собой. Больше в лесу разговаривать ему было не с кем. Не с енотами же. Хотя почему нет? Его все равно никто не слышал.
– Попался, тварь? – спросил Гнус, наклоняясь над первым капканом. Енот заморгал полными слез глазами и жалостно протянул к нему руку, словно моля отпустить. Вся его поза выражала величайшую степень смирения и покорности судьбе. – Меня не проведешь. Больше не проведешь, слышишь?
Зверь опустил голову – будто и правда понимал. Но Гнус знал, что все это ложь и притворство, таких актеров надо еще поискать!
Ногой в тяжелом, высоком ботинке он наступил еноту на горло. Тот попытался вывернуться, оттолкнуть подошву черной, похожей на человеческую руку, лапой. На острой морде застыло выражение ужаса и отчаяния. В предчувствии конца он заскулил тоненьким, срывающимся от страха голосом.
Этим можно было пронять кого угодно, но только не Гнуса. Нет и нет. Он перенес вес тела на правую ногу, чувствуя покорную податливость распластанного по траве тела. Хрустнуло. Енот тяжело дернулся, засучил задними лапами, взрывая дерн, и обмяк. Гнус надавил на шею еще раз, для верности. Зверь не шевелился – лежал серой неопрятной кучей, выпучив глаза и вывалив длинный розовый язык.
Гнус пнул мягкую, безжизненную тушку и отправился дальше. Работа сама себя не сделает.
***
Они подыхали по-разному. Кто-то молил о пощаде, умильно глядя в холодные, серые глаза своего мучителя. Кто-то лежал не шевелясь —прикидывался мертвым. А один, крупный вонючий самец, с разорванным ухом, набросился на него, стараясь прокусить ботинок. Гнус не щадил никого. Наступал на горло. Давил. И шел к следующей ловушке.
Последним, седьмым по счету, оказался детеныш. Не енот, так … енотишка. Его правая передняя лапа угодила в капкан почти по плечо. Он уже оставил попытки вырваться и лежал на траве обессиленный и смирный. По разрисованной черными полосами мордашке текли слезы. Когда Гнус склонился над ним, зверек всхлипнул и тихонько застонал.
– Ну, нет, малыш. Меня таким не проймешь, – усмехнулся Гнус, и щелкнул енота по мокрому носу. – Подохнешь, так же как остальные. Размер не имеет значения.
– Шр-р-рш-ш, шр-р-рш-ш, – послышалось за его спиной. Гнус обернулся.
Из кустов, таща толстое брюхо по выцветшей траве, к нему ползла темно-серая енотиха. Она стелилась тихонько повизгивая, извиваясь всем немалым телом, припадая к земле униженно и подобострастно. Ее желтые зубы щелкали, роняя на землю хлопья розоватой слюны. Гнус не двигался. Ждал, что будет дальше. Енотиха доползла до него и обняв ботинок, начала вылизывать, умильно заглядывая в лицо Гнуса.
– Значит это твой ублюдок? Хочешь, чтобы я его отпустил, да?
Енотиха перестала возить языком по ботинку и замерла, не сводя с Гнуса молящего взгляда. В ее глазах была и надежда, и страх, и бессилие. Бессилие нравилось Гнусу больше всего.
– Отпусти-и-и-ить, – тонким голосом протянул Гнус, и поморщился, ощущая мерзкое послевкусие, – отпусти-и-и-ить… А вот и нет тебе! – Он пинком отшвырнул от себя зверя и в обратном движении раздавил голову детенышу. Тот даже не вскрикнул.
Енотиха поднялась на ноги медленно и тяжело. Она не стала приближаться. Просто стояла и смотрела как он освобождает из капкана обмякшее тельце. Смотрела, как собирает остальных и складывает их в мешок. И когда Гнус наконец отправился домой, ему показалось, что она идет следом.
“Неизбежная, как Апокалипсис”, – подумал он. И был прав. Почти.
Потому что свет кончился, а енот остался.
Господь пасет мя, и ничтоже мя лишит…
На следующее утро Гнус обнаружил, что велосипед приказал долго жить. Смерть его была безвременной и насильственной: шины – погрызены, спицы погнуты, одна педаль отсутствовала. Отсутствовали также звонок, сумочка с инструментами, и заднее крыло. Но особенно досталось седлу – его разодрали, выпотрошили, и в довершении всего навалили сверху порядочную кучу дерьма. Когда Гнус убирал ее с сиденья, куча была еще теплой.
Гнус смотрел на учиненное безобразие, чуть не плача от досады. Велосипед был его единственной связью с внешним миром, с людьми, с зыбким миражом прошлого, за который он все еще отчаянно цеплялся. Нет, эти поганцы не имели права разрушать его жизнь. Ломать и портить. Только не после всего, что ему пришлось пережить.
