— На хрен она щас кому, эта учёба, — продолжал ворчать Колин сосед. — А уж девок учить, это только себе сплошной геморрой…
Коля зловеще молчал. Наташа знала брата: сейчас он взорвётся и выдаст Юрану всякого разного. После чего на неделю вообще перестанет с ним разговаривать. Наташе было до ужаса жалко обоих, привыкших быть — хотя и очень по-разному — сильными и оттого в своём нынешнем положении особенно беспомощных. Она торопливо провела ладонью по ещё не высохшему лицу и схватилась за ручку двери.
— Свистни няньку, слышь!.. — едва увидев её, распорядился Юран.
— А что случилось?.. — испугалась Наташа и сразу посмотрела на Колю. Тот хмуро разглядывал потолок, но не было похоже, чтобы его требовалось немедля спасать.
— Да ничё, бляха, не случилось! — раздражённо буркнул Юран. — Поссать хочу!.. Позови сестру, пока я на матрац им не…
Наташа кинулась за дверь.
— Ну ты ублюдок, Юран… — проводил её низкий и злой Колин голос. — Думаешь, я встать не могу, так всякое чмо вроде тебя будет на неё рот разевать?..
У него самого соответствующие органы не утруждали себя выдачей предупредительных сигналов — всё так и шло своим ходом по мере естественной необходимости. Юран некоторое время назад начал по крайней мере чувствовать, что «хочет», и гордился этим, как чемпионской медалью. «А я пью и писаю, — цитировал он назойливую рекламу. — Пью свой утренний сок и опять писаю…»
Обычно на посту дежурили заботливые и старательные сестрички; только один раз, в самом начале, Наташа напоролась на сонную и ленивую дуру, из-за которой Коля в душной палате едва не нажил тепловой удар. Сегодня, по-видимому, толстая стервоза опять была на дежурстве, ибо пост пустовал. Наташа сунулась туда и сюда и даже задумалась, не заорать ли страшным голосом на весь коридор: «Сестра-а-а-а!» Или, того лучше: «Пото-о-о-оп!» Воспитание, увы, не позволило. Наташа решила пойти по пути наименьшего сопротивления и вернулась в палату. Стеклянная утка лежала на специальной выдвижной подставке под койкой. Наташа сделала непроницаемое лицо, подошла и, нагнувшись, выдвинула подставку. Беззащитный Юран, способный, как и Коля, шевелить только глазами и ртом, молча наблюдал за её действиями.
— У меня на полочке должен лазерный диск быть, — вдруг сказал Коля. — Сиреневая такая обложка и лимон нарисован. Там, по-моему, «Кирвин» был. Для «девяносто пятых». Спроси своего шефа, если позволит, поставишь. — Помолчал и добавил: — Только четвёртую версию им смотри случайно не втюхай. Иначе… опережая звук собственного визга вылетишь…
Наташа опорожнила утку и, сполоснув, убрала на место.
— А будут если что покупать, — снова подал голос Коля, — скажи этим своим идиотам, чтобы только в «Васильке». Они у тебя там, по всем признакам, только вчера с дерева слезли, ещё понавешают им лапши в какой-нибудь «Эсперанце», опять виновата окажешься…
Наташа наклонилась к нему, потёрлась носом о его скулу и пообещала:
— Я плейер тебе принесу. А маму заставлю на кассету что-нибудь наговорить…
Маме, последние лет десять ходившей с нитроглицерином в кармане, Коля о посещениях больницы запретил даже и думать.
— Кхм-м-м-м! — прокашлялся Юран, когда Наташа уже подходила к двери. — Ты это… шефу своему, в натуре… любят они… руками… В общем, если он что, ты, блин… это… мне скажешь…
Жалко улыбнувшись, Наташа попрощалась с ними до завтра и ушла в коридор. И там из неё опять словно выдернули стержень: снова осела на знакомую клеёнчатую скамеечку и неслышно заплакала. Ей казалось, Коля никогда не будет ходить, никогда не выйдет сам из этой проклятой палаты. Ну почему у него даже пальцы не двигаются, хотя все говорят и в книжке написано — давно пора?.. А если у него вообще среди ночи где-то что-то закупорится, и он будет звать доктора, но его никто не услышит, и он умрёт в этом своём ужасном зажиме, и врач, сообщая ей новость, равнодушно разведёт руками: статистика…
Наташа больно кусала губы, комкая насквозь мокрый носовой платок и боясь, что её услышат в палате. Надо было ещё где-то взять силы, чтобы доехать домой. А по дороге сочинить для мамы нечто убедительное. И оптимистичное.
