— Так, — сказал он наконец. — Все в одном доме. Человек десять.
«И наши…» — подумал Женя Крылов.
— А народ куда..? — спросил Володька Юровский. — Небось в горы ушли?
— Угу, — буркнул Зуев. — За мной!
…В своем ауле мусалиевцы привыкли к полной безопасности и потому нападения не ожидали. Теперь уже и Женя расслышал характерную гортанную речь. Потом запахло жареным мясом: видать, джигиты подкреплялись. Отмечали удачную операцию. По захвату автобуса с ранеными… Наверное, виной тому было увиденное возле дороги: Жене упорно мерещилось, будто мусалиевцы жрали жареную человечину. Он знал, что это не так, но ничего с собой поделать не мог.
Родион, как всегда, оказался прав. Боевики заняли самый большой из домов — двухэтажный каменный, выходивший на площадь напротив развалин мечети.
— Обходим… — скомандовал «дядя Зуй».
От шумной ярости редко бывает толк. Спецназовцы беззвучно просочились пыльными улочками и вышли к задней стене Мечети. Древние камни, покрытые причудливой резьбой, давно раскрошились и поросли жёлто-зелёным мхом. Некогда стена была глухой, но в одном месте камни давно обвалились, образовав широкий проход. Им-то зуевцы и воспользовались.
Внутри было прохладно и тихо. Высились резные каменные колонны, поддерживавшие уже наполовину несуществующую крышу. И было непонятно, как всего в нескольких шагах от этого тихого и святого места могут пытать раненых… пусть даже врагов…
Теперь дом, где сидели мусалиевцы, был как на ладони. И те, что веселились за его стенами, явно не ждали, что возмездие грянет так скоро.
— По моему знаку… — больше жестами, чем словами приказал Родион. — Володька и Лёвка справа. Женя и Виталик слева… Пока ждем…
Сперва они разыскали пленных. Их было четверо, все прикованные к стене какими-то немыслимыми цепями. Их выделили среди других за то, что сумели дать самый достойный отпор. Оказали, так сказать, уважение. Что их ждало назавтра — кинжал, неспешно разрезающий горло под равномерное «хор, хор»? Или — в порядке невероятного милосердия — автоматная пуля?.. Один, во всяком случае, уже не дышал, ещё двое на глазах уходили следом за ним, и только один отозвался на прикосновения тормошивших рук, медленно приподнял ресницы. Он даже узнал своих и сказал им, что звать его Анатолием Громовым. И что он из Питера.
