Театр китового уса полностью

Сегодня он сказал нам, что наша история прикрытия станет жизнью, которую мы будем внешне вести, чтобы скрыть свою истинную цель. Он сказал: «Если спросят, не отступайте от своего прикрытия. Не пытайтесь мудрить. Не пытайтесь говорить быстро. Не позволяйте им решить, что это игра разума, с чего бы? Вы скучный, честный гражданин».

На следующей неделе нас разошлют по близлежащим городам тренироваться в жизни скучного, честного гражданина, у которого есть тайная миссия, которую он должен выполнить до того, как часы пробьют полночь, – сценарий, созданный для проверки выученного в классе.

Я с тревогой думаю о возвращении во внешний мир. Эти мысли напоминают мне о его существовании. Я начинаю думать об отце и Флосси и о тебе. Я избегал мыслей о тебе, поскольку с каждой мыслью я слышу твой голос, твердящий, что мне нельзя это записывать.

Вот ты снова начинаешь. Я перестану.

Твой, как здесь, так и нет,

Дигби

Оставленный на столе в комнате Дигби,

и который, оказавшись под потоком воды из чайника, открыл следующее:

Несмотря на демонстрацию некоторой изобретательности, нельзя сказать что удивительно найти письмо, спрятанное под неплотно прилегающей паркетной дощечкой во время обычной проверки комнаты в этой подготовительной школе. Я сунул его в печку, чтобы избавить тебя от необходимости делать это самостоятельно под брань офицера безопасности. Помни, что ты тут под присмотром. Будь благодарен, что его принесли мне. Слушайся сестру.

РХ

Двое мужчин смотрят в ночь: бок о бок, водитель и пассажир. Очерченные силуэты во тьме. Единственный свет в машине – зажженные кончики сигарет.

– Примерно сколько ты провел в подвале? – говорит Хендрикс, ведущий машину.

– Около шести часов, сэр, – говорит Дигби. – Мне не пришло в голову, что дверь может захлопнуться.

– Тебе не повезло, что официантка вызвала полицию, – говорит Хендрикс.

– Если бы только она была спокойней. Так стыдно вышло.

– Ты не первый наш студент, что закончил задание под стражей.

– Еще раз спасибо, что вызволили меня, сэр.

Узкие точки заклеенных фар осторожно тянутся во тьму, цепляясь за деревья, высаженные вдоль дорог: бледное литье веток, призрачные капилляры. Раз-другой – стеклянные глаза оленя на обочине.

Хендрикс говорит:

– Представим на мгновение, что тебя вместо нервной официантки обнаружил нацист. Как бы ты объяснил свое присутствие в подвале.

– Сказал бы, что на выходе свернул не туда, сэр.

– Большинство выходит из паба через ту же дверь, что и зашли.

– Кажется, я повел себя импульсивно, когда заметил слежку.

– Хороший оперативник ведет себя разумно, а не импульсивно. Пока оставим это. – Хендрикс меняет тему. Он спрашивает Дигби о семье, о прошлом.

В коконе автомобиля говорить легко. Их голоса бестелесны, бесхозны. Они делятся своими очертаниями, виньетками того, кем были прежде.

– Полагаю, моя семья может казаться необычной, – говорит Дигби.

– Как и организация, с который ты теперь связан, – отвечает Хендрикс.

– Возможно, поэтому мне здесь и нравится. В Шерборне разница между жизнью дома и школьной жизнью виделась настолько непреодолимой, что мне казалось, будто я живу под прикрытием.

– Повторение вражеских манер, – говорит Хендрикс, – изучение его языка.

– Именно. Единственным местом, где я чувствовал себя спокойно, была школьная сцена.

– И каково тебе было в армии?

– Забавно, но разница со школой невелика, – говорит Дигби, поджигая сигарету от той, которую еще курит. Через мгновение он добавляет: – в Дюнкерке было тяжело.

– Слышал, там была чудовищная схватка.

– Я потерял там друга. Гроувса.