Флосси скучает по обычному. По незаметным свободам. По возможности включить свет. Открыть шторы. Взять газету без ощущения ужаса. Как же тяжко временами продолжать двигаться вперед. Пусть все они в этом вместе, но продолжается все это бесконечно, и она не хочет в этом участвовать со множеством других людей, усталых и измученных. Она хочет быть совсем одна, где-то, где нет войны, в ресторане на обрыве, чтобы садилось солнце, и чтобы очаровательные официанты подавали блюда в изобилии, без каких-либо ограничений по времени.
Она вздыхает. Как бы ей ни хотелось, это невозможно. После того раза на пляже что-то изменилось между ней и Гансом. Встретившись в конюшне, они улыбаются друг другу, но их губы остаются сжатыми, а глаза говорят, что им жаль, хоть она и не уверена, за что именно.
Иногда, оказавшись в одиночестве, она чувствует давящее, паническое желание найти его, броситься к нему в объятья – и что? Что случится тогда? Они вместе сбегут? И куда отправятся? Нет, все проще и невозможней этого. Она хочет броситься к нему в объятья, потому что хочет броситься к нему в объятья. Паника захлестывает ее, потому что она не может. В моменты резкой ясности она чувствует, что эта паника может стать достаточно неуправляемой, чтобы захотелось бросить все.
Она смотрит на буклет в руке, приветствующий ее в Женской земледельческой армии, выразительными строчными буквами уверяя, что она В КОМАНДЕ ПОБЕДИТЕЛЕЙ. НАКОРМИ НАЦИЮ, призывает он, ПОКА МУЖЧИНЫ ВОЮЮТ. Она думает о Дигби. Она тоже должна проявить храбрость.
Подняв глаза, она видит массу надписей на внутренней стороне двери кабинки. Оскорбления, шутки и декларации любви, созданные и прокомментированные теми, кто прошел через это здание. Она читает: «Попробуй Шейлу в “Старом корабле”, она на все готова» и «У капитана Барнса 12 дюймов», а следом: «И ни малейшего понятия, что с ними делать!!!» Это вызывает улыбку против воли – накорябанная беседа между незнакомцами.
Она шарит в сумке, находит помаду, пишет ею свои инициалы и рисует вокруг сердце. Затем отступает и восхищается своей работой. Вот она: ФЛРС. Флоренс Луиза Роза Сигрейв. Часть команды.
Несколько дней спустя из Веймута поступает звонок за счет вызываемого абонента. Это Моди.
– Билл сказал, в доме немцы.
– Добрый вечер, Моди, – говорит Флосси, стоящая возле стола отца в кабинете. – Да, это так. Ты в пабе? – Она слышит раскатистый смех, звенящий квикстеп на расстроенном пианино.
– «Красный лев», – говорит Моди. – Вы же не собираетесь наживать проблем, так ведь?
Ошарашенная Флосси краснеет.
– Я не… все совсем не так.
– Кто-то знает?
– О боже. Я так не думаю. Ох, Моди, ты думаешь, я плохая?
– Мне все равно, что вы делаете, мисс Флосси. Но я знаю, что вы не сможете сохранить секрет, даже если от этого будет зависеть ваша жизнь, и у вас будут проблемы, если люди узнают. У вас обоих. Вам от этого не отмыться.
– Мы не. Это не так, – говорит Флосси, охваченная кромешным ужасом.
– Я вас и в первый раз услышала, мисс Флосси, – смеется Моди. – Может, вы бы были бодрее, будь это так.
На заднем плане Флосси слышит, как женщина кричит:
– Она уже избавилась от него?
И голос с американским акцентом:
– Скажи Флоренс, что, по моему мнению, у нее добрейшие глаза.
– Кто это? – спрашивает Флосси. – Что ты им сказала?
– Салли, работает в баре, и Дональд, он из Миссури. Его семья занимается – как ты сказал?
– Птичным производством.
– Очень хочет встретиться с вами. Я показывала ваше фото, – говорит Моди, а затем, тише, – похож на Фрэнка Синатру.
– Зачем тебе мое фото?
– С того раза, как нас напечатали в газете, со спектакля. Никто мне не верит, пока не покажу фото.
Флосси слышит грохот открывшейся двери и еще больше американских голосов.
– У вас там полно дел, Моди?
– Не так уж и полно. В субботу на Портленд будут танцы, если хотите. Там будет полно солдатиков.
– И с кем же я пойду? – говорит Флосси.
– Со мной, – говорит Моди.
На мгновение Флосси совершенно сбита с толку. Пойти на танцы с горничной Моди кажется смехотворной идеей. Хотя следом она понимает, что Моди – человек, которого она знает всю свою жизнь. Который по-своему всегда за ней присматривал. Она вспоминает странно безэмоциональную заботу Моди о них в детстве, еду, которую приносила, когда они забывали о приемах пищи, как она ложилась с ними, сложив руки, если их мучили кошмары. В этом не было ничего нежного или материнского: сирота понимала нужды других сирот с сиротским отсутствием сентиментальности.
И вот она снова рядом, резко отметая сомнения и мороку, прямолинейно приглашает на танцы на Портленд.
– Очень любезно с твоей стороны, – говорит Флосси. – Я бы хотела пойти. Я скучаю по танцам.
– Поцелуйте немца на прощанье, мисс Флосси. Затем мы выйдем в люди и отпразднуем, перед тем как вас отправят на ферму.
– Я сегодня забрала форму Земледельческой армии. Бетти в кухне пытается отпарить мою кепку, чтобы она перестала походить на миску для пудинга.
Моди смеется.
– Не вздумайте ее надеть. У нас тут американцы, которых надо впечатлить.
– До встречи, – говорит Флосси и кладет трубку.
