Ее зовут Лизелотта де Бриенн. Она сообщает Кристабель, пока они гуляют по песчаным аллеям сада Елисейских Полей, что она наполовину немка, наполовину американка – «сложносочиненная смесь», – но большую часть жизни прожила во Франции, выйдя замуж за французского промышленника, сейчас отдыхающего в их летнем доме неподалеку от Авиньона.
– Ему никогда не нравился Париж так, как мне, – говорит она.
До войны она проводила регулярные салоны в своей парижской квартире – сборища писателей, художников, политиков – и не прекратила во время оккупации, что и привлекло к ней внимание американской секретной службы, которая предложила ей пригласить некоторых высокопоставленных нацистских офицеров, жаждущих пообщаться с французскими интеллектуалами.
– Я в меру француженка, чтобы умаслить их эго, – оценивает она своих немецких гостей, – в меру немка, чтобы напоминать им о матерях, и в меру американка, чтобы заставить их считать меня немного дурочкой. Это важнее всего, понимаете ли. Они думают, что меня интересует только икра и сплетни, и поэтому говорят при мне о вещах, о которых не следует. Если не при мне, то при милой девочке, которую я посылаю наполнять им бокалы. Но я достаточно наговорила о себе. Чем вы занимаетесь?
– Я работаю на британскую организацию… – начинает Кристабель.
– Не это. Чем вы занимаетесь на самом деле? За пределами всего этого, – говорит Лизелотта, достает из сумки свою собачку, чтобы поставить на дорожку, по которой та пускается бежать перед ней.
– Я не должна…
– Если вы не ослабите свои меры предосторожности, боюсь, наши разговоры будут весьма скучны.
– Именно в этом смысл мер предосторожности.
– Расскажите мне все, что можете, и мы посмотрим, что делать, – говорит Лизелотта, когда они останавливаются у декоративного фонтана, выключенного и пересохшего в своей пустой каменной чаше.
Кристабель замолкает.
– У меня есть театр.
– Театр? Восхитительно.
– Нет. Могло бы быть так. Но нет.
– Что вы там ставите? Какая у вас тематика?
– Мы ставили Шекспира. Не скажу, что у меня была тематика, хотя однажды мы попробовали добавить элементы, вдохновленные войной в Испании. Одному из моих актеров весьма понравилась эта идея. Но, оглядываясь назад, думаю, что это было довольно неуклюже.
– Меня никогда не увлекал политический театр. Не люблю, когда меня запугивают, – говорит Лизелотта. – Вы режиссируете?
– Да.
– Что ж, это идеально. Честолюбивый театральный режиссер – именно тот человек, которого я пригласила бы на обед. Я никак не могла придумать причину, по которой встретилась бы с туберкулезной студенткой-художницей или кем вы там притворяетесь. Вы видели новую постановку «Антигоны»? В театре де л’Ателье.
Кристабель смеется.
– Я давно не бывала в театре.
– Тогда пойдем. Все о ней говорят.
– Я здесь, чтобы разузнать о готовности немецкой армии, а не чтобы ходить по театрам.
– Одно не мешает другому. Мы позволим им забрать наши радости? Я так не думаю, – говорит Лизелотта. Она наклоняется, чтобы поднять собачку и засунуть обратно в сумку. – Попытаем счастья у Лукаса Картона. Там мне обычно находят столик.
Она ведет Кристабель из парка и вокруг площади Согласия, открытой площади с огромным обелиском в центре. Большие черно-красные флаги со свастикой свисают с внушительных зданий, обрамляющих площадь, а в углу стоит дорожный знак с угловатыми указателями на немецком для солдат –
– Я хотела вас кое о чем спросить, – говорит Кристабель, пока они идут к ресторану. – Двое из наших людей содержатся во Френе. Их позывные Сидония и Антуан. Если вы могли бы узнать о них что-то, мы были бы очень благодарны.
Лизелотта кивает.
– Где вы остановились?
– В отеле на Левом берегу.
– На бульваре Сен-Жермен есть ресторан, где вы можете оставлять сообщения у сомелье. Я дам вам его контакты, – говорит Лизелотта.
Когда они подходят ко входу в «Лукас Картон», из него выходит привлекательный офицер вермахта с девушкой в шелковом платье и туфлях на высоких каблуках. Увидев Лизелотту, он приветствует ее с преувеличенной любезностью, склоняясь, чтобы поцеловать ее руку.
Лизелотта говорит по-немецки:
– Дорогой герр Шульте, надеюсь увидеть вас в четверг, как обычно.
– Не пропущу ни за что на свете, – отвечает он, затем указывает на Кристабель: – Ваша подруга присоединится к нам?
– Надеюсь, – говорит Лизелотта. – Клодин театральный режиссер. Я рассказывала ей о новой постановке «Антигоны» Ануя, она ее еще не видела.
– Тогда вы должны позволить мне добыть вам билеты, – с охотой говорит немец. – Это завораживающий спектакль.
– Ах, но Клодин считает аморальным посещать театр во время войны, – поддразнивающим тоном говорит Лизелотта. Кристабель замечает, что ее немецкий быстрее и свободнее, чем французский.
Офицер улыбается Кристабель и говорит на старательном французском:
– Древние греки верили, что долг гражданина – посещать театр. Я согласен. Я куплю вам обеим билеты.
