Дикарь пожимает плечами. Странное чувство – то, что охватывает ее в этот миг. Что-то в его выражении она узнает; что-то о том, каково нести на себе груз взрослой глупости – а она всегда будет на стороне ущемленных, бессильных. И все же она не может заставить себя быть против Тараса, бога из океана, художника, который осуществит ее театральные мечты. Многое требует осмысления. Но есть также и насущная задача. У нее есть нуждающаяся в постановке пьеса, и ей для массовки нужны эти полуголые иностранцы. Она вспоминает строку из книги Генти: «Англичанин всегда должен тем или иным образом распрямить плечи и добиться своего, как француз не сможет никогда».
Кристабель прочищает горло.
– Я пришла на переговоры. Чтобы заключить сделку. Скажи мне, ты француз?
Мальчик качает головой.
– Наполовину бельгиец, наполовину русский.
– Но ты говоришь по-французски.
– По-французски, по-русски, по-фламандски, по-английски. Что предпочтешь?
– Английский, естественно. Буду прямолинейна: для спектакля мне нужны актеры. Я хочу, чтобы ты со своими братьями и сестрами был в труппе.
– У тебя разве нет друзей, с которыми ты можешь играть?
Она мгновение размышляет над ответом, прежде чем сказать правду.
– Нет. У нас нет друзей. Поэтому мне нужны вы. В уплату я научу вас драться. Или я могу добыть вам вещи из дома. Чего вы хотите? Сигарет? Шоколада?
Дикари шепчут «шоколад» как заклинание.
Мальчик говорит:
– Зачем нам верить тебе? Ты можешь украсть для нас, а потом назвать нас ворами.
– Я дам вам слово чести, – говорит Кристабель.
– Твое слово для меня ничего не значит.
Кристабель задумывается. Затем протягивает руку и со щелчком зажигает огонь в зажигалке, которую мальчик все еще держит в руке. Она расправляет собственную ладонь и держит ее над пламенем.
– Смотри, – говорит она, – вот мое слово. – Она опускает ладонь к зажигалке, не отрывая своих глаз от его, даже когда веки начинают дрожать от боли.
Дикари придвигаются ближе. Мальчик ждет, пока яростно смаргивающая слезы Кристабель не опустит дрожащую руку совсем близко к пламени, прежде чем отодвинуть зажигалку и убрать ее. Кристабель прижимает ладонь к груди, глубоко дыша.
– Сигареты, да. Шоколад, да, – говорит мальчик. – И еще кое-что. Я хочу научиться водить автомобиль. Ты с этим разберешься – поговорим о постановках.
Кристабель кивает. Она еще не вернула себе контроль над голосом.
Он мгновение изучает ее, затем говорит:
– У нас тоже нет друзей.
Кристабель не уверена, выражает ли он так сострадание или угрожает.
Она широким шагом направляется к лесу, выдавив дрожащее:
– Месье, я подумаю над вашими условиями. – Свой черный флаг она оставила на земле.
Он бросает ей вслед:
–
Дигби ждет ее в деревьях, дрожа на ночном ветру. Она выдавливает улыбку, а затем всхлипывает, вытирает глаза.
– Обожгла руку.
– Ты не подала мне сигнал, – говорит он. – Больно?
Она кивает.
– Это сделали дикари? – спрашивает Дигби.
– Нет, – говорит она. – Я сама. Чтобы доказать, чего стою.
– Ты это сделала? – говорит он. В лесу кричит сова, и Дигби снова вздрагивает. – Почему ты не подала мне сигнал, Криста?
– Я знала, что смогу, Дигс.
Мгновение он молчит, а затем говорит актерским голосом:
– Мы должны поспешить в замок, чтобы перевязать ваши раны, мой господин.
Он ведет ее сквозь деревья домой, периодически оглядываясь через плечо.
В темноте своей спальни над конюшней мистер Брюэр прикуривает сигарету, пока Моди спускается по лестнице и ускользает в ночь так же тихо, как пришла. По выходным, когда жена и сын уезжают, Моди появляется и исчезает из его постели, как кошка.
Он не припоминал, чтобы старался устроить это – у него в Хаммерсмите были старые знакомые, к которым он мог бы заглянуть, охвати его желание, – благодарные женщины, что звали его Билли, что помнили его амбициозным молодым человеком, хорошо известным в пабах западного Лондона мужчиной, чьей задачей было везде пролезть без мыла, – и все же он не совсем удивился, когда однажды поздним вечером появилась Моди, материализуясь в темноте, будто во сне.
Она никогда не объясняла причин своих поздних визитов, да и вообще немного говорила, что Биллу Брюэру, человеку, который двигался по миру, предугадывая требования и минимизируя ущерб, нравилось. Не задавай вопросов и все такое. Только однажды, в мгновение праздного любопытства, он спросил:
– И что же ты делаешь тут, Моди?
И она оценивающе взглянула на него сверху вниз, устроив ладони на его груди, как ей нравилось, и сказала:
– Тренируюсь.
[
ТАРАС [
