Я заметила, что некоторых мальчиков и девочек иногда навещают мамы или папы и забирают их домой на выходные или праздники. А меня никто не навещал: бабуля умерла, а других родственников я не знала. Но все же меня неустанно согревала надежда, что где-то на свете живут родные и близкие мне люди, которые не прекращают меня искать, и что они совсем скоро придут ко мне в интернат и заберут меня отсюда. Так у меня появилась привычка ждать их: я украдкой от воспитательниц и нянечек взбиралась на подоконник и, притаившись за шторой, просиживала там часами, вполголоса напевая песенки и ковыряя оконную смазку. Или во время прогулок торчала у высокого проволочного забора и с неистощимым упорством вглядывалась в угол дома на улице, из-за которого, как я думала, должны были вот-вот показаться мои долгожданные родственники. Тех, кто на выходные мог выйти за интернатский забор, я считала самыми счастливыми детьми и чуть не плакала, глядя, как их одевают и уводят, обнимая, целуя и ласково тормоша, а иногда прямо тут, на улице перед интернатом, вручают им какие-то подарки: воздушный шарик на ниточке, мороженое, леденец или плюшевую игрушку. Но мне хотелось не столько новых игрушек или сладостей, сколько того, чтобы кто-нибудь взрослый подбежал ко мне с улыбкой, подхватил на руки и подкинул высоко-высоко! Так было до тех пор, пока в нашей младшей группе не появилась новая, особенная девочка.
Ее привели зимой, за две недели до Нового года. В тот вечер я по привычке ежилась на холодном подоконнике, вглядываясь в темно-синие зимние сумерки за окном. А потом с неба хлопьями повалил праздничный белый снег, и наблюдать за бешено летящими из тьмы крылатыми и яростными снежинками было так захватывающе, что я забыла обо всем на свете – даже о конспирации – и высунулась из-за шторки. Меня тут же заметила нянечка.
– Чего это ты там делаешь? Попу прохлаждаешь? – иронично поинтересовалась она. – А я-то гадаю, кто у нас на окнах всю смазку расковырял? А ну марш в карцер!
Карцером у нас называлась маленькая кладовка без окон, куда складывали весь бытовой хлам: поломанные стулья, какие-то дощечки, рваные матрасы и дырявые ведра. Туда же сажали непослушных детей на срок, зависящий от тяжести совершенного «преступления»: от пятнадцати минут до нескольких часов.
Меня посадили в карцер на весь вечер, поэтому я не увидела, кто привел новенькую девочку. Малыши рассказывали, что это был очень странный и даже страшный человек с черными глазами и черной курчавой бородой, в рваном шейном платке ярко-алого цвета, отчего казалось, будто у него вся шея и грудь залиты кровью. Впрочем, воспитательницы не разглядели в нем ничего пугающего, кроме того, что этот человек был пьян и громко ругался.
Девочка, которую он привел, внешне напоминала цыганку, а наряжена была как принцесса: в черную блестящую шубку, в малиновую шапочку, из-под которой задорно выбивались ее темные кудри, в чудесные карамельно-красные ботиночки на шнурках. Под шубкой на ней оказалось малиновое бархатное платье с белым кружевным воротничком.
Девочку привели уже после ужина, поэтому ее покормили не в столовой, а на кухне, а потом отправили в спальню-казарму, где она, видимо что-то перепутав, преспокойно заняла мою койку под номером шесть. Когда меня выпустили из карцера и я, почистив зубы и умывшись, побежала в кровать и ловко взобралась по лестнице на свой «второй этаж», моему изумлению не было предела. На моем месте посапывала маленькая незнакомка, похожая на очень красивую и дорогую куклу, а ее роскошные кудри лежали веером вокруг головы, накрывая всю подушку и даже свисая вниз!
