А наутро мне разрешили с ней попрощаться, и я встряхнулась, смахнула слезы и, широко улыбаясь, вошла в ярко освещенную безликую и безжизненную палату, где на ослепительно-белой койке, вся в иголках и трубках, лежала она, моя любимая, родная и единственная Жанка, и смотрела на меня огромными глазами, потемневшими, будто озера в предгрозовых сумерках.
– Юля… – жалобно прошептала она, когда я подошла к ней на негнущихся ногах. – Юля, это ты?
Я кивнула и взглянула на нее как можно веселее, пряча за спину задрожавшие руки.
– Не уходи от меня! – чуть слышно произнесла Жанка, с трудом шевеля запекшимися губами. – Пусть все уйдут, а ты не уходи!
– Я не уйду, – твердо пообещала я, наклоняясь и осторожно целуя ее в щеку. – Не волнуйся!
Она еле заметно кивнула, чуть улыбнулась, но тут же поморщилась и прикрыла глаза. А я продолжала стоять перед ней, вытянувшись в струнку и дрожа от сильнейшего напряжения, пока не сообразила, что она только что умерла. Выйдя из палаты, я столкнулась с Евгением Александровичем. Он выглядел невыспавшимся, измученным и сильно постаревшим. Я заметила, что впопыхах он неправильно застегнул свой старенький, поношенный пиджак. В одной руке Евгений Александрович держал скромный газетный сверток, из-за краев которого виднелись бархатные головки белых гвоздик, а в другой – ветхую ворсистую шляпу.
– Она умерла? – поспешно спросил он надтреснутым старческим голосом, будто каркнул.
– Да, – просто ответила я и зашагала прочь.
Он не стал меня догонять.
Не помню, где меня носило в тот день. Кажется, я забрела в какой-то храм и сразу потерялась в его полумраке среди суровых ликов темных икон и яростно пылающих, тревожно потрескивающих и роняющих горячие восковые слезы свечей. Молиться у меня не получалось, я задыхалась и поспешно выскочила на улицу, а потом ехала через весь город в медленно ползущем, будто улитка, троллейбусе и бессмысленно глядела в окошко на хлюпающую под колесами грязь. Под вечер я забрела в какую-то чайную или кафе и долго сидела там за столом, покрытым поцарапанной и закапанной соусом клетчатой скатертью, прихлебывая холодный чай, пока не подошел официант и не сообщил, что «заведение закрывается». Я выслушала его как во сне, послушно кивнула и молча вышла на улицу, где повсюду – во дворах, парках и вдоль тротуаров – уже зажглись вечерние фонари.
Всю дорогу до общежития я представляла себе огромного белого голубя, который уносил в клюве маленькую девочку с зелеными глазами и роскошными локонами, а где-то в тридевятом царстве король и королева ждали ее на балконе дворца и простирали к ней руки, и все королевство праздновало счастливое возвращение принцессы в родные края после долгих лет мучительных скитаний. В небе взрывались сказочной красоты фейерверки, и грохот их доносился до моих ушей. Но я не торжествовала, а просто одиноко шагала в ночи, и под ногами хрустели осколки моего разбитого вдребезги сердца.
