— Назначив карлика на роль монаха. Что ты этим хочешь сказать? Что религия в наше время занимает столь же мало места в пространстве духовном, как он в пространстве физическом? — Ипполит Карлович указал на господина Ганеля рукой, в которой держал бокал с умирающим лебедем. — Прошу у тебя прощения, но ты ведь не скрываешь, что ты карлик? Нет? Значит, я тебя не обидел? Я бы, наверное, обидел тебя. Если бы делал вид, что ты совсем даже не карлик, а наоборот.
— Вы бы меня не обидели ни в том, ни в другом случае.
— Сильвестр, а он с норовом. Должно быть, хороший артист. Они все с норовом.
Ипполит Карлович задумался, глядя в грибной суп.
— Утомился я… Меценат. Поощряющий мужеложство. Вот кто я теперь. Да, Станиславский?
— Я снова не понимаю, о чем вы.
— Выходит, дым без огня? Говорят, такое иногда бывает… Кто же этого дыму напустил? Не продохнуть. Давайте тогда без десерта закончим. Устал я очень. Лживые доносчики — это двойная гадость. Отец Никодим. Помолитесь с нами? А ты, Тибальт? Ты атеист? Нет? Так давай с нами.
Из-за занавесок вышел отец Никодим. Александр поднялся и приготовился креститься и молиться.
— А ты? — спросил Ипполит Карлович у Иосифа. — Ты не нашей веры?
— Как вам сказать… Наполовину… — залепетал Иосиф.
— Иудей?
— По матери, — с отчаянием ответил Иосиф.
— Обидел я тебя. Свинину подал тебе. Обидел.
— Нет, почему же… Я люблю свинину. Хотя вы мне не подавали… А я бы съел… Я с удовольствием…
— Так ты обиделся, что я тебе свинину не подал?
— Нет… Все так вкусно, — едва не возрыдал Иосиф.
— Тогда молись с нами, Иосиф Флавин. Или не будешь? Иосиф Флавин.
— Я с радостью…
— Знаю твои дела — ни холоден, ни горяч, — громко и грозно даже не сказал, а почти пропел Ипполит Карлович. — О, если бы ты был холоден или горяч! Но поелику ты тепл, а не горяч и не холоден, то изблюю тебя из уст моих.
Услышав цитату из Апокалипсиса, Иосиф ощутил в душе такой ужас, что неожиданно поднялся со стула и попытался молитвенно сложить руки. Почувствовал, как веки наполняются влагой. Всхлипнув, посмотрел на Сильвестра и Ипполита Карловича взглядом, молящим о пощаде. Но лица обоих ничего хорошего не предвещали. Перевел взгляд на отца Никодима. Тот смотрел ласково.
— Ты за минуту христианином стал? — поинтересовался Ипполит Карлович. — Мы знаем из священной истории о таких случаях. Может, мы сейчас к Богу заблудшую душу привели? Здравствуй, брат! — радостно обратился Ипполит Карлович к Иосифу, как будто впервые его увидел. — Ну что, давай обнимемся? Иди сюда. Так сказать, прах к праху.
Иосиф, хоть и был на самом пике волнения, смекнул, что лучше ему в объятия Ипполита Карловича не идти. Дрожащим голосом он сказал:
— Мои христианские и семитские корни так разветвились…
— Корни. Не ветвятся, — с внезапной злобой заметил Ипполит Карлович. — Ты кого, Сильвестр, взял Шекспира поправлять? Как он писать для тебя будет?
— Да никак. Он уволен.
— Ишь ты, — изумился Ипполит Карлович. — Прямо тут? В ресторации? Не только новую веру обрел. Но и работы лишился?
— А что тянуть. — Сильвестр задумчиво смотрел прямо перед собой. — Он как в театр поступил, так дар речи у него пропал.
— Как в театр попал, так дар речи и пропал! — захохотал Ипполит Карлович.
— Ну да. Надо ему вернуть талант. Это мой долг.
— Талант это тяжелая ноша, — неожиданно вставил отец Никодим. — Будьте к нему добрее. Он, как и вы, творение Божье.
Трепещущее творение Божье с благодарностью взглянуло на отца Никодима.
— И не говорите, батюшка, талант — тяжелая ноша, — сказал Сильвестр, не глядя на отца Никодима. — Вы это знаете как никто другой. Я все гадаю, куда вас-то заведет ваш актерский дар?
— Силя! Хватит! — приказал Ипполит Карлович. — Молиться пора, да, Иосиф? Флавин. Новая жизнь для тебя начинается. Увольнение. Жизнь во Христе. Иосиф. Флавин. Я тебе хорошее выходное пособие дам, Иосиф. Флавин. Тридцать тысяч… Серебренников… А неужели отец Лоренцо не помолится с нами?
Господин Ганель почувствовал, что в нем больше нет злобы на Иосифа, зато закипает ненависть к недоолигарху. Как будто он не мог ненавидеть сразу двоих, как многие не могут сразу двоих любить.
— Я католический монах, — ответил господин Ганель.
— Ну так, слава тебе господи, не буддийский. Становись с нами.
— Я не хочу.
— Господин карлик, ты в свободной стране.
Отец Никодим затянул отрешенным голосом:
— Благодарим тя, Христе Боже наш, яко насытил еси нас земных твоих благ, не лиши нас и небеснаго твоего царствия…
Молитва закончилась. Отец Никодим бесшумно покинул он помещение.
— Ну, прощайте. Я должен один быть. Если не доели еду. Вам с собой дадут.
Александр подумал, что эту еду он выбросит в помойку перед домом. Или даже раньше.
Все поднялись одновременно. Через минуту вип-зал содержал лишь того, для кого и был предназначен. Из укрытия снова вышел отец Никодим. Недоолигарх предупредил его возмущение:
— Сильвестр имеет право на ошибку. Он даже имеет право не любить меня, — сказал Ипполит Карлович, не открывая глаз.
— И вы думаете…
