– Нет, – слабо возразил Мыш. – Но и в театр нельзя.
– Почему?
– Выследят.
– Мыш, ты сам себя слышишь? Как выследят? Ты что несёшь?
– По запаху, – сказал Мыш и сам не поверил себе, так нелепо выглядела эта фраза.
Ветка несколько раз глубоко вдохнула, успокаивая себя, и ровным голосом произнесла:
– Мышик, мы всё делаем правильно. Завтра решим, как с ней быть.
– Я домой пойду, – сказала Снежка. – Но только не сегодня. Завтра, если можно. Мне надо в себя прийти.
– Вот видишь. Человеку надо в себя прийти.
– Нельзя ей к нам, – с непонятным упрямством повторил Мыш. – Нас выследят.
– Короче, так, – пошла упрямством на упрямство Ветка, – или Снежка идёт с нами, или мы с ней сейчас отправимся в какой-нибудь сквот или притон. Благо знаем их достаточно.
Мыш страдальчески вздохнул и отступил.
– А что это там горело? – спросила Снежана, успокаиваясь. – И зачем?
– Это Веткина идея, – буркнул Мыш.
– Мне так захотелось. Я почему-то подумала, что немного огня отрезвит тебя.
– Ты серьёзно? – недоверчиво спросила Снежка.
– Нет, конечно.
– А пахло чем?
– Апельсиновое эфирное масло. Отличное средство против суккубов, – легкомысленно ответила Ветка.
– Суккубов?
– Ага, – Ветка улыбнулась и показала подруге язык. – Да шучу я, шучу. Успокойся.
…
Голосившая в Скатертном переулке большегубая барышня, окружённая язычками пламени, через которые переступил бы и младенец, замолчала, как только огонь погас. Затем она во всей своей многомиллионной шубе опустилась на четвереньки и вгляделась в плитку перед собой. Поводила головой вправо-влево и медленно, прижимаясь к земле, став внезапно похожей то ли на ящерицу, то ли на собаку-ищейку, двинулась вперёд. Прохожие в страхе шарахались от сумасшедшей миллионерши, обнюхивающей тротуар и шаг за шагом продвигающейся в переулки.
Турникеты в метро перед ней, метущей мехами бурую слякоть, открылись сами собой и не закрывались потом целый час.
Дальше она, повергая в ужас пассажиров и оставляя клочья серебристого меха в пазах ступеней, по-паучьи спустилась по эскалатору на платформу. Не поднимаясь на ноги, обнюхала воздух. Уверенно выбрала одно из направлений и двинулась ко входу в тоннель, где висит, мигая воспалёнными оранжевыми точками, табло.
Шипя и поминутно смачивая длинным языком губы, Жаба добралась до края платформы и пошла по вертикальной стене. Потом, облизываясь и нюхая воздух, поднялась выше и, нарушая закон всемирного тяготения, поползла по потолку тоннеля.
Вскоре она исчезла в темноте, и оттуда раздался торжествующий то ли лай, то ли кваканье.
Когда на вершине горы что-то треснуло и вниз пошла каменная лавина, Мыш даже не успел испугаться.
Волна крупных и мелких камней завалила его с головой. Первой мыслью было, что он сейчас задохнётся, но вскоре мальчик понял, что, несмотря на то что каменная масса не позволяет сделать и четверти вдоха, он жив и даже не задыхается.
Ему было очень больно. Хотелось кричать, но воздуха в лёгких не было. Каменные обручи надёжно сковали его.
Ему стало очень страшно…
Ветка выбралась из-под каменного крошева, отряхнулась, откашлялась, протёрла глаза. Увидела пустынный склон горы, заваленный валунами, булыжниками и гравием, что оставил после себя камнепад.
– Мыш? – крикнула тревожно. – Мыш!
Девочка звала, и в голосе её с каждым новым воплем прибывало отчаяния.
– Мыш! Мыш! Мыш! – металась она по пустому склону. – Отзовись, пожалуйста!
Но вокруг была тишина.
Белый ворон покружил над ней, сел на валун. Широко открывая клюв, каркнул, словно накладывая заклятье или обрекая на что-то. Разбил крыльями горячий воздух и затерялся в небе.
Ветка подождала, надеясь, что ворон вернётся и приведёт с собой Диониса или мощных, как шагающие экскаваторы, сатиров. Но солнце трижды село и снова вышло из-за вершины обрушившей камнепад горы, а помощь так и не явилась.
И тогда Ветка приняла единственно возможное решение. Она подняла камень у себя из-под ног и понесла его на другую сторону горы, туда, куда лавина ни при каких обстоятельствах не могла утащить её друга.
Ей предстояло очистить от камней склон площадью в несколько футбольных полей. Это была единственная возможность найти Мыша в каменном хаосе.
Она могла унести не каждый камень и с сожалением оставляла на месте крупные валуны.
Особенно трудными были первые дни. Всё тело болело, будто через него пропускали электрический ток; сбитые ладони горели, губы покрылись чёрной коркой и потрескались.
Изредка отлучаясь с ненавистного склона, она нашла родник в зелёной лощинке у подножия горы. Вода его дрожала под светом солнца, пробивающегося сквозь ветви растущих вокруг ив.
Три раза в сутки – утром, в полдень и вечером – она приходила сюда и держала лицо и руки в ледяных струях, от которых уже через минуту ломило лоб и скулы, а потом снова шла на склон разгребать последствия лавины.
Время шло. В родник падали жёлтые листья и корабликами кружились на зеркале воды, потом края его схватил первый, ещё робкий, но уже злой ледок. Начались снегопады. Снежинки, крупные, пушистые, ложились и истаивали, похожие на рушащиеся дворцы.
