— Ты не права. Никогда я не лез в творческую часть. Но сейчас другой случай. Хорошо поставленный спектакль такого рода может обогатить ваш театр. А мое вмешательство состоит только в том, что я прошу вас с Сергеем спокойно сесть и разобрать пьесу на винтики…
— Какие еще винтики? Ты что, на заводе? Собрать актеров я и так планировала, надо составы утвердить, художника, сроки…
— Постой ты со сроками! И актерам голову пока не морочьте. Вы сначала сами определитесь. Короче, предлагаю встретиться: с одной стороны ты и твоя эта, кудрявая, которая литчастью заведует. С другой Сергей и, не могу его отдать вам на растерзание, и я, ответственный за финансирование.
На том и остановились.
— А скажи-ка мне, любезная, — Деметра решила начать опасную своей непредсказуемостью встречу шутливым, якобы царским тоном, — кто по твоему мнению является центральным персонажем пьесы?
Завлит, молодая женщина Елена, совсем недавно поступившая на службу, но уже наслышанная о крутом характере худрука, смешалась. У неё было свое мнение, «Стеклянный зверинец» она первый раз прочитала еще в юности, и эта пьеса осталась единственной, над которой она плакала — настолько в ней она увидела себя. Но высказывать свою позицию в данном обществе не спешила. Её смущал малознакомый господин, представленный продюсером, она еще не вполне освоилась в общениях с худруком, да и молодой режиссер уже отличился радикальной нетерпимостью к альтернативным суждениям. Хотя это и было её обязанностью, но в данном случае её смущала необходимость приоткрыть этим людям нечто личное, сокровенное и скрытое от чужих глаз.
— Мне трудно судить, — начала она нерешительно, — потому что мои оценки будут слишком субъективны. Много личного для меня в этой пьесе…
Режиссер даже слегка развернулся на стуле, впервые пристально на неё воззрившись. Инвестора, похоже, тоже заинтересовала такая нежданная для обычно бойкого театрального люда робость. Деметра подбодрила:
— Ну, смелей, при чем тут твоя личность.
— Ну, я вижу в этой пьесе прежде всего Лауру…
— Ну и правильно! — Обрадовалась Деметра. — Правильно ты все поняла. Все действие должно крутиться вокруг покалеченной, несчастной дочери.
Она порывисто встала и начала ходить по кабинету, с каждым шагом как бы утверждая печатью основные принципы построения спектакля. Завлит с облегчением вздохнула, внимание присутствующих с неё переключилось, и она некоторое время не совсем осознавала, в чем, собственно, получила такую могущественную поддержку. А Деметра между тем убеждено продолжает вдалбливать постулаты:
— Лаура, это хрупкое, легкоранимое создание, эта девочка без кожи. Мать чувствует, видит это, видит, как дочь постепенно замыкается и уходит в свой маленький мирок с миниатюрными, стеклянными фигурками зверей, страдает и всеми силами старается вернуть несчастную в социум…
Худрук уже там, с больной дочерью, перестала вбивать указания, сомневается, медленно подходит к столу, теребит пьесу, находит нужное:
— Вот, во второй картине. Я выделила «мои надежды поставить тебя на ноги». Она из последних сил бьется, чтобы спасти дочь. Вот, сейчас… — отбрасывает листки, — ага вот, поймите, пожалуйста, переживания, всю глубину страданий несчастной матери «Так что же нам делать дальше? Сидеть дома и смотреть, как маршируют солдаты? Забавляться стеклянным зверинцем?» Вы не представляете, что это значит для матери, когда ребенок не в порядке, а ты не можешь помочь! Какая это кара небесная, эти ужасные бесконечные вопросы: за что, почему она, может я нагрешила, а она расплачивается… Никому не пожелаю!
На минуту в кабинете воцарилась томящая тишина. Деметра так страстно и убедительно показала безысходность, как будто речь шла не об Аманде с дочерью, а все происходило с ней самой и её детьми. На этом надо бы ей и остановиться, но она продолжила:
— Поэтому я не могу смотреть, когда по телевизору несчастные матери просят помочь, прислать кто сколько сможет на лечение своих детей…
И как-то непостижимо огромное, искреннее и сострадательное чувство начало рассеиваться, и все присутствующие, не сговариваясь, вспомнили, что худрук еще и очень хорошая актриса.
Напряжение спало, Деметра сама это уловила, медленно и осторожно вернулась за стол и более спокойно продолжила:
— Но дочь не единственная забота этой героической женщины. Еще есть Том, такой сынок не подарок, вообще мать не хочет услышать, ничего ему не скажи, весь в сбежавшего отца, возомнил себя писателем, по ночам шляется, курит как паровоз… Но он хоть физически здоров. А с дочерью прямо беда. — В полной тишине она замолчала, глядя в никуда.
И тут Сергей вдруг неожиданно понял, что она пьесу прочитала наспех, наискосок, как это бывает у очень занятых, но опытных людей. Между тем она закончила свой монолог:
— Ну вот. Примерно в таком ключе. — Поворачивается к Сергею. — Что тут непонятного?
Вопрос не повис в воздухе, поскольку Сергей моментально ответил:
— Всё!
— Что все? — Не поняла Деметра и потянулась за коробкой Беломора.
