— Ох, Калинин, ты даже лысую башку не ударил вчера, что уж говорить обо мне, — как будто с сожалением сказала Стрекоза. — Мы живем вместе, считай, три дня, и за это время мне не посчастливилось увидеть от тебя ни одной живой эмоции! Ты словно киборг! Или даже ходячий труп! Вечно невозмутим, как скала.
От каждого ее слова во мне поднималась волна протеста. Уж когда-когда, а за последние три дня я только и делал, что испытывал эмоции, с трудом их сдерживая. Они и теперь рвались наружу, словно кипящая лава из жерла вулкана, и чтобы предотвратить фатальное извержение необходимо срочно успокоиться, а для этого как минимум надо заставить умолкнуть один дерзкий рот.
От способа, пришедшего на ум, прострелило пах.
Да что ж это за наказание!
— Ты должен меня наругать, Стас! — не унималась Стрекоза, — Покричи хорошенько, я не обижусь! Это не сложно, поверь! Главное — начать!
— Я не хочу кричать, Феврония.
— Тебе так только кажется!
— Я устал. Поехали домой.
— Дома ты тем более не будешь кричать.
— Я и сейчас не буду.
— Что ж, посмотрим, — загадочно улыбнулась Стрекоза и наклонилась к асфальту.
Наверное, шнурок развязался, подумал я, но тут же заметил, как из тонких ее ручек в меня коварно летит комок грязи. Увернуться не было ни единого шанса, влажное пятно коричневыми разводами уже впитывалось в хлопок светлой рубашки.
От неожиданности, недоумения и сомнения в реальности происходящего я оторопел. Она действительно это сделала? Бросила в меня грязью? И этой дурехе двадцать лет?
Оторвав ошеломленный взгляд от пятна, перевел его на Стрекозу. Та победно улыбалась, лукаво сощурив свои темные глаза. Затем рука ее вновь взметнулась вверх, и в меня полетел новый грязевой снаряд.
— Ах, ты… — не договорил я и бросился за обидчицей.
Феврония громко и весело взвизгнув, тотчас же метнулась прочь. Она пряталась за автомобилем, за кустами и деревьями, хватала с клумбы свежие влажные комья, ничуть не страшась испортить собственный маникюр, и исподтишка бросала в меня ими.
— Ты! Ты невыносима! Ведешь себя, как маленький ребенок! У меня проблем выше крыши! Дело жизни псу под хвост летит! И вместо того, чтобы исправлять ситуацию, я тут с тобой в снежки из грязи играю!
— Стасик, нужно уметь переключаться! — ничуть не проникнувшись моим криком, посмеивалась Стрекоза из-за широких кустов, следя за каждым движением, — И нужно давать волю эмоциям! Тебе это любой психолог скажет! Еще и денег попросит! А я с тобой делюсь информацией совершенно бесплатно, — и бросила новую порцию грязи.
— Все, Стрекоза, садись в машину!
— А ты заставь!
— Вот поймаю, в рот грязи напихаю, чтобы потом сто раз подумала, прежде чем делиться информацией! — пригрозил я, чувствуя, как окончательно сдают нервы.
— А ты поймай сначала! — откровенно захохотала чертовка.
Даже не знаю, в какой момент я закипел и, в конце концов, взорвался. Наверное, когда ошметки земли попали за шиворот и в бороду.
Первые минуты я ругался, кричал, бесился, бегал по кустам за несносной заразой, ловя себя на мысли, что не очень-то стараюсь все это прекратить. Слова сами собой рвались изнутри потоком смеси злости и нытья. И напряжение постепенно отпускало, уступая место азарту и в каком-то роде охотничьему инстинкту. В конце концов, я и сам зачерпнул ладонью мягкую, приятную на ощупь, влажную, податливую землю с размокшей от дождя цветочной клумбы и принялся бросаться ею в ответ.
Рони звонко визжала, бегая от дерева к дереву, прячась за стволами и кустами, ловко уворачиваясь от летящих в нее комков. Я бегал за ней, делая вид, что не могу поймать, понимая, что мне даже начала нравиться эта игра. Однако, в один прекрасный момент, Стрекоза зазевалась. Просчитав наперед все ее шаги, я все же поймал девчонку за запястье.
Оглушив меня звонким вскриком, Рони поскользнулась на мокрой земле и мгновенно оказалась в горизонтальном положении, хорошенько прокатившись по грязи.
Удержаться от смеха было совершенно невозможно. Буквально согнувшись пополам от хохота, я пытался поучительно донести до Стрекозы поговорку на тему того, что не стоит рыть другому яму. Девчонка обманчиво смеялась вместе со мной, а потом вдруг дернула за щиколотку. От неожиданной подлости я моментально оказался в той же грязной луже.
Постепенно прекращая смеяться, смотрел на перепачканное милое личико, довольно вглядывающееся в меня ответным взором, и чувствовал лишь одно единственное непреодолимое желание.
— Ты стал другим, Стас. Неужели ты теперь совсем не делаешь безрассудных вещей? — тихо спросила Феврония, принимая сидячее положение.
Вместо ответа я обхватил промокший розовый затылок ладонью и, притянув малышку к себе, решительно, жадно и глубоко принялся целовать не дающий мне покоя пухлый малиновый рот.
