Приходилось ждать, и терпеть, и таиться, хотя внутри все клокотало: хотелось учинить скандал, разбить о голову неверного тяжелую вазу, спустить его с лестницы. И небольшое следствие она провела. Приехала как-то на Мойку, осмотрела в одиночестве, да пристально, свое городское жилье. И в самом деле появились подозрения и улики: не на месте лежал штопор (и бокалы не в том порядке), и кровать застелена не привычным манером. Но муж казался веселым и беззаботным и только все спрашивал ее, что это она, мол, такая суровая и строгая стала, и не допускает его до себя, и все губы поджимает. Она отговаривалась депрессией и головной болью.
И вот, наконец, позвонила Зинаида. И сказала: сегодня, прямо сейчас, он уехал и, как понятно из контекста, к вам, в квартиру на Мойку, там
Лена потом очень хорошо помнила, как открыла дверь своим ключам. Как увидела прямо в коридоре, на вешалке, дубленку Николая, как бросилась, не разуваясь, в спальню… А потом – обрыв пленки, и не вспоминается ни-че-го, какая-то лакуна. Только она, растерянно стоящая посреди гостиной и набирающая на телефоне номер «112».
Потому что в спальне, навзничь, в луже крови, лежало тело Николая, с горлом, перерезанным от уха до уха.
Нет, Елена не помнила, что тогда происходило в квартире. Знала только, что не убивала.
Нет, нет, она не могла убить.
