Россия, ввиду недостатка концентрированного капитала, оставалась поставщиком сырья, а чешские буржуа – людьми второго сорта для немецких аристократов Австрийской империи. Вселение капитализма при относительной статике социальных отношений укрепляло традиционную иерархию и даже усиливало ее за счет рационализации управления и эксплуатации. Сила внутреннего давления власти удерживала динамику сообществ от анархии, так что вначале (не) выгодами капиталистического мира воспользовались небольшие, вывернутые во внешний мир торговые страны, а затем уже и все остальные, в зависимости от их внутренней структуры социальных отношений.
Вялый экономический рост 1830—40-х гг. закончился общеевропейской революцией. Благодаря гражданским инновациям Наполеона 429 и последующей связке с британским капитализмом росло население городов, а в них – образованная публика. Появились поколения образованных людей, уже не заставших восхищение и подражание странам Востока, и европейская культура начала мыслить себя точкой отсчета мировой истории. Газеты несли новости и идеи; чем дальше, тем больше европейские сообщества знакомились с практикой публичного общения, а неудовлетворенность своим положением делала образованную публику изощренной в своих требованиях.
В Великобритании промышленная депрессия 1839—1842 гг. вывела на улицу рабочих и мелких буржуа с требованиями расширения гражданских прав. В континентальной Европе депрессия в сельском хозяйстве из-за неурожаев 1846—1848 гг. подняла восстание почти повсеместно. Европейские сообщества и дальше соглашались бы с правящими режимами аристократии, но отсутствие хлеба лишило их лояльности. В странах, буржуазия которых была достаточно многочисленна, как во Франции или Германии, восставшие требовали больших прав и участия в управлении страной. Там, где буржуазия оставалась немногочисленной, но наличествовала образованная публика, как в Австрийской империи, восстание приобрело националистический окрас. Возможно, европейские государства просто утопили бы восстания в крови и успокоились, как уже не раз бывало, но здравомыслящие аристократы и чиновники не могли не понимать, что консервирование сообществ углубит экономическую зависимость от Лондона, а чтение газет сделает образованную публику совершенно непокорной.
Уже в 1830 г. Лионское восстание рабочих было отмечено не беспорядками и разрушением фабрик и машин, а неукоснительным соблюдением законности и лояльности центральной власти, поскольку главным требованием было не более чем повышение заработной платы 430 .
В 1848—1849 годах умеренные либералы сделали два важных открытия в Западной Европе: что революция была опасной и что некоторые из их основных требований (особенно в экономической сфере) могли быть осуществлены и без нее 431 .
Невозможность дальнейшего управления сообществами без учета их интересов побудила европейских государей понемногу вводить конституционные правила правления и заключить политический союз с местной буржуазией. И раз Британия являлась самым финансово обеспеченным, экономически развитым и политически неуязвимым сообществом, изменения на континенте копировали социальные достижения англичан. Последние, по мере сил, подталкивали к этому своих соседей. Лорда Пальмерстона за поддержку национальных восстаний в Европе в беспокойные 1846—1848 гг. так и называли: «лорд-поджигатель» 432 , а королева Виктория во внешней политике выступала как бы «естественной» защитницей попираемых европейскими аристократами гражданских прав.
