Дешевый хлеб снизил зарплаты городских рабочих, испытавших судьбу индустриальных рабов, со средней продолжительностью жизни в 25 лет, массовым алкоголизмом, увольнением по достижению нетрудоспособности и смертью в придорожной канаве из-за отсутствия средств к существованию. То же ждало индустрию ручного труда: одновременно с индусами в Британии ткачи буквально умерли от голода 421 . Промышленная депрессия 1839—1842 гг. и угроза городских восстаний заставили окончательно отменить ограничения на ввоз сырья и аграрной продукции, а для покрытия недостающих доходов казны был вновь введен подоходный налог. По мере того как население промышленных городов увеличивалось, оно предъявляло все новые требования доступа к гражданским правам, которые с общим ростом доходов вырывались из рук аристократии и олигархии.
Аристократы-землевладельцы были против отмены ограничений на импорт зерна, которые лишали их части дохода, буржуазия была против повышения заработной платы рабочим и регулирования отношений найма. Фабриканты Манчестера, новый средний класс, ненавидели аристократов-землевладельцев за поддержку высоких тарифов, колониальные компании вследствие их монополий на сырье и международных банкиров типа Бэрингов и Ротшильдов за монополию на кредит, регулярно выступая против них в парламенте, как Р. Кобден. И те, и другие протестовали против подоходного налога, расширения доступа остального населения к гражданским правам, муниципальному самоуправлению и социальным расходам.
Демонстрация недовольства в виде многотысячных митингов в городах страны была регулярной 422 , но реальное улучшение положения рабочих (рост заработной платы и получение политических прав 423 ) стало возможным на волне экономического бума в середине XIX в. и роста британской промышленности. Буржуа не «желали зла» рабочим; мало оплачивая их труд, они выжимали максимум прибыли в той ситуации, в какой находились. Изменения произошли, когда рабочих стало много, у них появились институциональные формы объединений, а в расширявшемся рынке мелкие предприятия стали вытесняться крупными, которые могли нести возросшие расходы и были заинтересованы в социальной стабильности. Появляются (и разрешаются правительством) профсоюзы, а крупная буржуазия начинает поддерживать стабильные отношения найма. Так создавалось то, что назвали индустриальным обществом.
Расцвет утилитарной философии и идеологии laissez faire в это время имел под собой вполне практические основания. Одержимость промышленников из новых отраслей, торговцев и банкиров идеей свободного рынка была вызвана пониманием конкурентных преимуществ перед индустрией ручного труда, состоящей из небольших предприятий, и желанием убрать все законодательные ограничения, мешающие «свободной конкуренции». Система ремесленных гильдий – объединений мелких и средних предпринимателей, защищенных местным законодательством, всюду отменялась вместе с торговыми и промышленными барьерами как внутри каждой страны, так и между ними, «благодаря громадному росту интервенционистских мер, беспрестанно организуемых и контролируемых из центра» 424 . Расщепление капитализмом традиционных социальных связей устраняло конкурентов, давало живительную прибыль и ресурс труда. Работник же получал к бедности странную чуждую общность в виде промышленных городов. Большая производительность, низкие издержки и разворачивание логистики в пространстве целых стран и континентов позволяли отправить мелких лавочников на улицу и вместе с тем возместить налоговые потери государству.
Потребности войны вызвали к жизни чрезмерные и капиталоемкие промышленные мощности, а объемы обращающихся средств повернули машинную индустрию на создание инфраструктуры. Текстильная индустрия произвела социальные изменения, но экономический рост и техническое развитие были подстегнуты производством кораблей и машин, а не тканей. Появляются железные дороги и пароходы, а значит, растут скорости и объемы взаимодействия. В своей сердцевине капиталистический мир начинает оперировать многолетними циклами инвестиций и производства. Инженеры, предвосхищая появление IT, управляли новыми, никому не понятными машинами, а публика питалась мифами о сказочной прибыльности железных дорог, хотя эксплуатация этой инфраструктуры (в отличие от транспорта) убыточна до сих пор.
