Технология власти полностью

Дав чисто ортодоксальную сталинскую квалификацию смысла моей статьи, Готфрид переходит в грозное наступление и при этом считает себя достаточно компетентным, чтобы поставить диагноз и моей личной "политической болезни". Вот этот "диагноз":

После такого выступления "Правды" слово обычно переходило к чекистам, и там уже с "предателями" разговаривали другим языком и при помощи более веских аргументов. Пока что слово было предоставлено Ленину, а я сам поставлен в косвенную связь с "тов. Бухариным". Намек был слишком прозрачным, чтобы я мог себя утешать. К тому же, началась "психическая атака" и изнутри Института.

Как только в этот день утром я появился в Институте, толпа из породы Юдиных взяла меня в "штыки": "Товарищ мастер правых дел! Сколько вам платит товарищ Бухарин?", "Товарищ красный профессор, покажите ваши предательские уши!" Один даже вплотную подошел ко мне, стал лицом к лицу и, приставив растопыренные пальцы к собственным ушам, начал выть по-ослиному. Раздался хохот толпы. Я полез в драку. Позже я встретил Сорокина. Я был в страшном волнении. Он уже был проинформирован об инциденте, читал и статью против меня. Ко всему этому он знал, что если я сегодня стал "дважды героем" дня, то не без его личного влияния. Он предложил мне поехать с ним в "одно место". Через час мы сидели в том же ресторане на Арбате, в котором он впервые начал "просвещать меня". "Плоды" этого "просвещения" уже были налицо: "предательские уши", публичная травля, открытое "мордобитие". Сорокин заказал нам пиво и пельмени. Я потребовал водки.

— Что с тобой, ты же ведь водки не пьешь? — спросил Сорокин с деланным недоумением.

— Для полноты картины, — ответил я и добавил: — правильно говорят люди: "тут без пол-литра не разберешь!"

На столе появился графинчик. Я наполнил две рюмки и, не дожидаясь ни закуски, ни Сорокина, почти одним глотком выпил полную рюмку. По телу медленно поползли "мурашки" алкоголя. Еще одна, другая… Мозг начал бешено работать, даже чересчур… Чувство обиды за сегодняшнее оскорбление стало еще тяжелее, чувство мести еще более жгучим. Потом я мысленно перенес толпу институтских ослов на всероссийскую арену, в туркестанские пески, кавказские горы, где она или такая же, как она, организованная банда олицетворяет "диктатуру пролетариата". Если жгучая ненависть к такой банде называлась, по Готфриду, "предательством", то предателем я стал задолго до его статьи.

— Ну вот и спасибо, что воевали за такую советскую власть, товарищ Сорокин, — высказал я официальным тоном свой вывод Сорокину, как будто он следил за незримой работой моего мозга и лично нес ответственность за нынешний режим.

— У каждого народа бывает, как сказал немецкий мудрец, только такая власть, какой он достоин. У прусских юнкеров ее жестокость компенсировалась их рыцарством, а у наших кремлевских башибузуков — подлость затмевает жестокость. Я должен тебя разочаровать — за власть этих подлецов я не воевал. Но если она сегодня временно утвердилась, Гегель глубоко прав — мы ее достойны. Если в миллионной партии нет двух десятков Тарасов Бульб, которые могли бы сказать: "мы тебя родили — мы тебя и убьем", значит, мы все подлецы. Но идеалы нашей революции так же мало повинны в практике сталинцев, как Христос в жестокостях средневековой инквизиции. Вывод? Поскольку "Тарасов" нет, а с корабля первыми бегут сами "капитаны", то остается только уйти в глубокие катакомбы, как шли первые христиане в Риме. Нет. Это оккупация нас, партии и страны, полицейскими штыками внутренних иностранцев. Она будет продолжаться ровно столько, сколько нам необходимо времени, чтобы выстрадать собственную подлость.