Вернемся к собранию. Оно тянулось до поздней ночи. Выступило до трех десятков людей, но не было ни одного критического выступления, ни одного "коварного" вопроса. Все выступавшие сходились в том, что "теоретический фронт" страшно отстает от требований партии в "реконструктивный период" и что в силу сознательной фальсификации школой Бухарина марксизма-ленинизма внимание теоретического фронта было отведено в сторону от конкретных задач по строительству "фундамента социализма в нашей стране". Собрание признало правильным постановление о перестройке работы Коммунистической академии, пересмотре программы исследовательских институтов и высших школ по общественным наукам в духе доклада Кагановича и постановления апрельского пленума. Приняли и план Мехлиса-Юдина-Митина — приступить к подготовке публикации теоретических работ о том, как "Ленин и Сталин подняли на высшую ступень" учение Маркса-Энгельса о коммунизме и пролетарской революции. Это, однако, не означало, что на собрании не было идейных бухаринцев, но они безнадежно молчали. И только когда было принято приветствие "генеральному секретарю ЦК ВКП(б) товарищу Сталину", кто-то из них крикнул:
— Предлагаю принять приветствие и Председателю Совнаркома товарищу Рыкову.
Председательствующий Ярославский без смущения ответил:
— Вы опоздали, собрание объявляю закрытым!
Болельщик Рыкова действительно "опоздал": мы только что похоронили именно Рыкова, хотя он все еще оставался формально главой правительства.
Удивительным человеком был этот Сорокин. Никогда я его не видел таким торжествующим, как в те дни, в дни победного шествия аппаратчиков, быстрой переориентировки приспособленцев, жадной хватки партийных карьеристов. Я ожидал, что победа сталинцев в ЦК, позорная капитуляция Коммунистической академии перед Кагановичем, "разброд" и "шатания" в бухаринской школе в ИКП, полный триумф Мехлисов и Юдиных на "теоретическом фронте" окончательно доконают и Сорокина.
Мы с ним провели вместе первомайские праздники. Потом в конце мая собрались к какому-то его другу, который жил где-то вне Москвы, но Сорокин нарочно не говорил куда и к кому мы поедем, намеренно возбуждая во мне любопытство, а я так же намеренно не спрашивал.
— Как теперь дела, Иван Иванович?
Сорокин сразу ответил:
— Лучше бывает, но редко!
— Но ведь кругом катастрофа, Иван Иванович, — недоумеваю я.
Сорокин делает удивленное лицо, впивается в меня своими проницательными глазами, словно ожидая от меня страшной вести об этой неизвестной ему катастрофе.
— Да ведь наших бьют повсюду, — поясняю я.
В ответ Сорокин залился знакомым мне смехом, так что я даже на мгновение подумал, что это, вероятно, "не наших бьют", и что, может быть, "наши" вообще "не наши". Когда же Сорокин, успокоившись, спросил:
— Кого же ты считаешь "нашими"? — я, не задумываясь, ответил в его же тоне:
— Разумеется, Кагановича и Юдина!
Сорокин сделался мрачным, как будто я произнес не имена известных ему людей, а какой-нибудь нечисти. Потом медленно встал, подошел к умывальнику, плюнул в него, и, заложив руки назад и слегка нагнувшись, начал шагать по комнате, рассуждая вслух:
— Да, политика, как и пространство, не терпит пустоты. В верхах партии зияющая пустота. Сталин вынужден ее заполнять мнимыми величинами вроде Кагановичей и Юдиных, беря все, что есть в партии идеалистического, под аппаратный контроль. Я слышал о выступлениях Кагановича и прочих в Комакадемии. Слышал, как Сталин стал и "великим вождем" и "мудрым теоретиком". Но трагедия заключается в том, что ни Каганович, ни Мехлис не верят, абсолютно не верят в то, что сами говорят о Сталине, начиная возносить его. Юдины — это просто дурачье с претензиями на "ученость". Как политики они попугаи, а как "ученые" — мастера сводить цитаты из Маркса с цитатами из Ленина. Ни одной оригинальной мысли, ни одного живого слова не ждите от них даже о Сталине. Эти люди созданы, чтобы мыслить цитатами и говорить штампами.
— Как ты оцениваешь итоги пленума? — нетерпеливо прерываю я Сорокина.
— Подожди. К этому я и веду речь. Угрозы Кагановича расправиться со старыми революционерами и объявленная чистка во всей партии приближают нас к развязке.
— Развязка состоялась!
— Неправда.
— Как это неправда, если Бухарина и Томского вышибли с постов, а Рыков оставлен за "разоружение".
— Рыков тоже будет вышиблен. Но не забудь, что ЦК находится под грозным контролем человека, который сильнее всех Кагановичей, вместе взятых, — это русский мужик. Его вышибить не удастся ни "храбростью" Кагановича, ни цитатами Юдина, ни "мудростью" Сталина. Апрельский пленум постановил закрепостить его второй раз. В этом исторический смысл пленума. Но удастся ли это? Сомнительно, если мы доберемся до XVI съезда.
— Если не доберемся… — спрашиваю я.
— Тогда второе закрепощение крестьянства явится причиной гибели советской власти, а идеи социализма будут дискредитированы на русской земле во веки веков…
