Тела. Сказ 1 полностью

Сидя на коленях под окном, меж кроватью и тумбой, обращаюсь ко всем существующим и несуществующим Богам. Но к Хозяину моя речь не обращена.

– В Монастыре молиться возбраняется, – грохочет голос над плечом.

Но я, не размыкая век и рук, продолжаю со слагаемой на ходу речью просить смирения, пощады или шанса. Чьи-то ладони прилипают к моим плечам – взмахивают и поднимают. Взглядом врезаюсь в Хозяина Монастыря: за ним стоит несколько послушниц и даже Мамочка. Кто-то напел о моём времяпровождении (хотя попадаться в помыслах не было…как и скрываться).

– Молитвы в этом Храме запрещены, – с косой улыбкой добавляет мужчина. – Повторить ещё раз?

– Но я хочу.

Хозяин Монастыря быстро оглядывается, и на то девочки рассыпаются по делам. Коридор остаётся разрезать силуэт Ману: она складывает руки на груди и с интересом внимает беседе.

– Ты не верующая, – напоминает мужчина. – Единственная атеистка на все спальни, так что будь добра, неси свою правду и дальше, только не распространяйся о ней.

– В Монастыре (с подобными вам) и не такую веру обретёшь, – протягиваю я – о, то явная насмешка! – и потому названный отец велит повторить сказанное. Разумеется, интонацией, после которой следует молчать или рассыпаться в извинениях.

– В Монастыре молитвы запрещены, – повторяет мужчина – медленно и остро. – Для тебя я делаю исключение, напоминая об этом. Ты упёртая, Луна, вот только люди могут подумать: невоспитанная и глупая.

– Где же мне молиться, если из Монастыря выходить не дозволено?

И в следующий миг я под руку лечу по коридору. Лечу по лестнице и затем лечу с крыльца. Впаиваюсь коленями в сухую землю и, осмотрев песочный полумёртвый пейзаж, впаиваюсь взглядом в оставшегося на крыльце мужчину. Он скинул меня! Толкнул! И повелел:

– Молись на здоровье. Ты за пределами Монастыря.

Я вновь оглядываюсь.

Если сады при входе были прекрасны (зелень оплетала каменную дорожку – вдоль – и окна кабинетов – поодаль), пуская пыль в глаза прибывающим девам и часто наведывающимся гостям, то с этой стороны Монастыря всё выглядело как и везде: иссушено и загублено. Растрескавшийся песок отливает рыжим, выхлопы за горизонтом напоминают о близ расположенном городе небесных богов, позабытые за спиной острые и худые шпалы некогда деревьев кличут былой дом. Я смотрю в небо: голубое и отчего-то грязное. А колени саднит. Крупицы песка влипли в кожу.

– Парадокс, радость. Молиться в Монастыре нельзя, – в который раз повторяет Хозяин. – И не учи тому других девочек – дурной пример заразителен. И не сей в их головах мысли, то не требовательно. И не пытайся подорвать моё положение перед ними – я всегда буду выше и ослушания не потерплю.

– Я могу сбежать, – смеюсь наперерез глубокой морщине.

– Попробуй, – с вызовом бросает морщина. – Будешь наказана.

Я отворачиваюсь. А сама рассматриваю: забор невысок, но пустырь за ним необъятен; толку пытаться? да и иной дороги нет. Разве только, чтобы позлить Хозяина Монастыря.

– Луна, я всё вижу, – говорит он. – Ты думаешь о неправильных вещах.

– Да что здесь вообще правильного? – вопрошаю я. – А что правильного в твоих взглядах? Пускай бы девочки предавались песням в адрес Богов, которых почитают и которым отдаются.

– Боги не терпят молитв в отведённых для того храмах. Боги не терпят церковных обращений к себе. Истинная просьба – за их пределами. А Монастырь…в обители грешащих искупления не найти даже святому. Боги верят ситуативным прошениям, без предвзятости и напыщенности, радость.

– Звучит так, словно сам ты верующий, Хозяин Монастыря.

– В себя и не верить?

– Самовера – грех.

– Не забудь упомянуть это в своих стишках, – кивает мужчина. – Заканчивай. Уходим.

Заканчиваю. Не уходим.

Отворачиваюсь и складываю руки в выдуманных жестах, вымаливаю прощение, а потом понимаю: боги в самом деле не услышат; немые идолы не внемлют людским мольбам.

– Взгляд у тебя, конечно, Луна, святой, – говорит Хозяин Монастыря. – Сплошной ропот. Не зли меня этим.

Смотрю через плечо – в который раз – и поднимаюсь.

– Тебя смущает лик веры? – спрашиваю я. – Здесь?

– Злит, я же сказал.

– Смущает. Я не ошиблась.

Мужчина вздыхает и закусывает губу.

– Иди в кабинет.

– Я ещё не сбежала.

– Запрещаю.

В следующий миг рвусь в сторону и разрезаю несколько рыхлых ям у мятого забора. Хозяин Монастыря настигает: хватает за руку с животной скоростью и хватает за смеющееся лицо с животным оскалом, но ругаться в себе сил не находит. Я хохочу и толкаюсь, вырываюсь из терпких объятий и мягких замечаний, я плюю на его правила в лицо – смехом. Причудливо неуместным, но накопившимся. Изнеможённым, истеричным.

– Ты наказана! – зудит голос.

– И это всё? Этого боятся девочки? Слов?

Прекрати подначивать его, Луна.

Мужчина закидывает меня на плечо и тащит в Монастырь. Стучу по спине и продолжаю смеяться. Смеяться перестаю, когда мы встречаемся в кабинете с Ману. Женщина наполняет стакан бордовым питьём, громко цокает и безразлично отторгает:

– Я вам не помешаю? Могу выйти, обождать, пока вы наиграетесь.

Хозяин Монастыря отвечает на старом наречии и швыряет меня на диван.