Тела. Сказ 1 полностью

– Не сомневаюсь, – говорит женщина. – Птичка, угощайся. Я наполнила два стакана, однако вижу Отец и так достаточно пьян.

– Он же ничего не пил… – вступаю я.

– В этом смысл, птичка. Потом поймёшь.

Ману и Хозяин Монастыря обмениваются фразами на чужом языке. Слова их такие острые, обрывистые. Общий язык более покатый и простой. Старое же наречие звучит красиво.

– Мне не нравится, что я вас не понимаю, – обращаюсь к спорящим.

– Надо же! – восклицает Мамочка и в который раз режет Хозяина Монастыря едким взглядом. – Что ещё тебя не устраивает в здешнем, Луночка? Что-то требуется почётной гостье? Бо!, не спеши с ответом. Ты здесь послушница, равная иным послушницам. Давай я кое-что объясню.

Ману медленно ступает ко мне: вертит бёдрами; сбрасывает с плеча припавшую руку Хозяина Монастыря, велит не вмешиваться.

– Да, Монастырь принадлежит Папочке, в этом сомнений нет. И правила устанавливает он, – протягивает женщина. – Но давай я кое-что объясню, птичка, раз ты не поняла (или не захотела к тому прислушаться) с первого раза. Твои желания здесь не учитываются. Право твоего голоса здесь нет. Решает Отец, а Мать ему помогает. Попытаешься разрушить порядок – прогневаешь богов, созовёшь беду. Не пытайся выкрасть отцовскую милость своими выразительными глазками – найдётся тот, кто пожелает их выцарапать за неспособность примкнуть к большинству.

Быстро смотрю на Хозяина Монастыря, чтобы он вмешался в речь Ману и осадил её, успокоил. Но Хозяин Монастыря молчаливо облокачивается о стол и взглядом велит слушать.

– Я была бы рада не видеть того, что видела, – говорит Мамочка, – но, увы, произошедшее произошло. В кабинет меня привели новости, а не избыток свободного времени, птичка: одна послушница хочет потолковать с Отцом о недавнем конфликте, в котором наконец признала свою вину. Если тебе нравится находиться в кабинете, Луна, подле Отца – оставайся. Послушай его речи. Внемли его истинному наказанию.

Внять истинному наказанию? Оно всё-таки есть?

– Отправлюсь в комнату, к сёстрам, – улыбаюсь я и хочу уйти, однако Ману цепляет меня за запястье и ловко подтаскивает к себе.

– Сядь. Пей. Смотри.

Поночка – крохотная девочка – приходит мгновение спустя в кабинет. Раскаяние заключено в её речах, взгляде и мыслях. Лицо – трепетное – сыскивает хозяйской милости, однако Хозяин желает показать, как поступают с провинившимися. Наблюдаю за ревущей девочкой и прилипшим к ней – вдруг – ремнём. Пью из горла откупоренной бутыли, отворачиваюсь. Ману и сама отворачивается: делает вид, будто пыль на стеллажах свежа и интересна. Поночка во второй раз изгибается и целуется с ковром; мужчина огибает её и, взяв за подбородок, поднимает на себя. Атакует:

– Я говорил тебе о наказании? Предупреждал? Ты вынуждаешь…думаешь, я сам того хочу? думаешь, мне нравится делать моим любимым девочкам больно? Но иначе вы не понимаете! Ваша женская натура требует грубой силы и грубых слов, а, видят Боги – и небесные, и земные, – я пытался избежать того. Зачем ты так поступила? Чего хотела? Тебе стыдно…? Конечно, стыдно…я вижу. Ты прощена, слышишь? Но знай – в следующий раз я не буду к тебе добр, я не пожалею тебя, ибо ты не жалеешь меня. Поняла?

Девочка мямлит в ответ бессвязное согласие и поднимается на локтях.

– Ты отпущена? – Мужчина давит на хрупкие плечи. – Я разрешал?

– Простите, Отец.

– Я прощаю. Но простишь ли ты себя сама?

И он в наваждение отпечатывает ремень в третий раз. Вновь по спине.

Содрогаюсь вместе с девочкой. Дрогнувшая в руках бутыль оставляет липкое пятно на ковре. Смотрю на Поночку, а затем на рыжий пустырь за окном и конвой, что поднимает в танце песок.

– Луна? – зовёт меня голос.

Проходит немало времени. Мамочка восседает в соседнем кресле, а Отец докуривает сигарету. Я принимаю стакан – осушаю: вязко.

– Зачем ты так? – спрашиваю я. – Никакой проступок не заслуживает насилия.

– Хочешь поспорить с Хозяином Монастыря? – шмыгает Ману. Громко. Громко, потому что осуждение равно наказуемо.

– Хочешь спросить, зачем я так с тобой? – парирует мужчина. – Почему жалею тебя, а других воспитываю как следует? Это ты хотела спросить, Луна? Или почему девочка не заслужила аналогичного к тебе отношения…?

Следовало молчать…

Я видела, что Отцу не нравилось наказывать – то его будоражило и угнетало, однако заданную однажды планку потребно держать и шагнуть обратно не получится. Вступаться за иных послушниц я не имею право, иначе кто-то из нас (я у девочек или девочки у меня) что-то переймёт.

– Прости, – киваю я. – Урок усвоен, можешь не повторять.

– Слуги топят бани, – говорит Хозяин Монастыря. – Найти себе подружку для купаний, а вечером приходи в примерочную. Швейки почти закончили твой наряд для скорого торжества.

– Жизнь состоит из возможностей. И не только реализованных, Мамочка. Упущенные равно считаются, – говорю я.

– Что ты чувствуешь в компании этой девочки? – наперерез спрашивает Ману.

– Словно последних двух десятков лет не было.

– Она заглушает твой опыт или оттеняет его?