Сколько ни проси — в коридорах все равно курят. Там тесно. Очередь к Марье Васильевне. В дымной полумгле видишь полную женщину, вдову опереточного сценариста, молодых авторов эстрадных песенок. Длинного старика, всегда полупьяного, со страстью осуждающего неведомо кого. Кто он? Не знаю. При встречах здоровается с таинственной улыбкой. Иногда говорит: «А помните, как мы встречались в Кирове?» Хоть убей, не помню. За что он получает авторские? Они, как заметил я, встречаясь с ним у кассирши, невелики. Не превышают ста рублей. Аранжировал что‑нибудь. Перед кабинетом Андрея Семеновича светлее. Здесь несколько кресел. Овальный столик. Полно и тут. Все оживлены — в получении денег есть нечто возбуждающее. Кроме того, примешивается элемент игры: отчеты пришли, но никто не знает, сколько придется на его долю, да и вообще получит он что‑нибудь, когда Мария Васильевна подсчитает два столбика и вычтет один из другого. Вроде как бы лотерея. Есть среди присутствующих и авторы, которым ничего не причитается, и они знают об этом. Но и они ждут, надеются перехватить что‑нибудь у тех, кто посчастливее. Раз в декаду взбираются по крутой лестнице на пятый этаж драматурги и композиторы. В бухгалтерии стучат счеты. К Андрею Семеновичу, постучавшись, входят подписывать получившие от Марии Васильевны ордера, глухо кашляет кассирша. Клубами ходит табачный дым. В невыплатные дни в коридорах тихо, работает без устали только аппарат. Да после трех сидят у Андрея Семеновича люди, пришедшие посоветоваться о своих авторских делах. Иной раз удаляется Андрей Семенович в суд, защищать права авторов. И я со страхом думаю, что будет, если начнутся какие‑нибудь реформы в области авторского права. ВУОАП учреждение нервное, строгое, но стольких кормит, подкармливает, защищает. Ничего, кроме хорошего, мы от него не видели. Дай ему бог здоровья.
Уварова Лиза.[0]Характер трудный, склонный к самомучительству. И к мучительству. Когда встретил я ее впервые, тридцать с лишним лет назад, была она очень хорошенькой, очень молоденькой тюзовской актрисой. Она и Капа Пугачева были красой и гордостью театра. Лучшими травести.
Теперь Лиза Уварова совсем другая. Уже давно рассталась она с ролями травести. Впрочем, и в молодости,
в 29 году, сыграла она роль старухи Варварки в пьесе моей «Ундервуд». Я настоял на том, чтобы ей дали эту роль. Мне казалось, что она отличная характерная актриса. Она сыграла маленькую роль в каком‑то некрасовском водевиле[1] по случаю какой‑то памятной даты. И я твердо уверовал в то, что она характерная. В «Ундервуде» играла она отлично. Теперь, по общему мнению, она актриса острохарактерная, «гротесковая», как написали в последней рецензии[2], и играет она уже не в ТЮЗе, а в Театре комедии. Играет она много. Умна. Владеет французским языком. Комната обставлена с необыкновенным вкусом. И просто. Небольшая, но отличная библиотека. Самостоятельна материально. Кроме театра, работает на радио. Золотые руки. Она бутыль из‑под чернил, похожую по форме на старинный штоф, расписала маслом так талантливо под екатерининский, что весело смотреть. И вряд ли хоть минуту в своей жизни была она счастлива. Ни когда была она женою Гаккеля, ни в замужестве за Чирковым. После каждой премьеры — в молодости — плакала она, что провалила роль, и ее общими силами утешали. Но вряд ли она хотела утешений. Она из той породы женщин, что, уставши, не отдыхают, а принимаются мыть полы в доме или стирать белье. Они свои раны не залечивают, а раздирают. Она теперь одинока. Но, и окруженная близкими, умела мучиться. А теперь комната ее, на которую так приятно смотреть, для нее — вечный застенок, где она и палач, она же и жертва. Мучает она и всех, кто подвернется, — искаженная, изуродованная душа. Не хочется говорить о ней подробнее, потому что к таким старым знакомым привязываешься в конце концов. Да еще она только что сыграла в моей пьесе[3]. Да еще и праздник сегодня. Закончу на этом об Уваровой, хоть мог бы и продолжать.
