Далее идет запись: «Гостиница «Ленинград». Одно из самых зловещих знамений времени. Капище демона лжи. Высотная гостиница, где номеров чуть не вдвое меньше, чем в невысотной «Москве». Минуя тесный, относительно, вестибюль, через золотую, раздвинутую вправо и влево, ширмой складывающуюся решетку воротоподобного входа, попадаешь в холл наглой величины. Лестницы, непристойно широкие с алым бархатом соответственно широких перил, ведут вправо и влево к галереям второго этажа. С высокого лепного золотого потолка низко спускаются золотые светильники. У перил вправо и влево стоят львы, опираясь на щиты, бесстыдно высунув языки. У них обличив герольдическое, европейское, у светильников — азиатское. Мебель — отельная. А прямо против воротоподобного входа глубокая ниша, напоминающая трон русских царей или рисунок на меню торжественного обеда славянофильского оттенка. Сюда, в эту глубокую нишу, выходят двери всех четырех лифтов гостиницы. Двери массивные, тяжелые. Перед тем, как распахнуться, долго дрожат. Где‑то в их недрах гудит сжатый воздух. Наконец, словно бы нехотя, створки дверей разъезжаются, обнаруживая лифтершу, помесь субретки с чиновником. Глядит на тебя оценивающе и презрительно — официально. Снова гудит и жалуется сжатый воздух, створки дверей соединяются, как бы против воли, и лифтерша нехотя нажимает кнопку, и лифт поднимает, либо не поднимает тебя до нужного этажа. Мне пришлось дважды пережить вынужденную задержку. В самом лифте на подъеме и в ожидании его на шестнадцатом этаже. В первом случае субретка сняла трубку и выделанным, небрежно — томным голосом сообщила: «Алло, механик? Алло! Опять застряли в восьмом этаже. Полна машина га — а-а — стей. Давай- давай». Через некоторое время, после нового звонка механику, субретка велела нам раздвинуть двери руками и выйти на «пла — ща — адку». Лифт не пойдет. И вот мы ждали двадцать минут, пока не удалось нам втиснуться в один из набитых га — а-астями остальных лифтов и добраться до цели.
Коридоры шестнадцатого этажа уже не поражают размерами. Коридоры как коридоры, только отделаны деревом, да с потолка спускаются все те же неопределенно восточные светильники. И вот, наконец, ты у себя. Ванная нормальных размеров. После всех пространств, что преодолены, после храмоподобного холла, лифта с дубовыми дверьми, словно бы от купеческого особняка, — номер размером с ванную, тесный, так что едва пройти между зеркальным шкафом и кроватью. Всего два стула и письменный столик, он же заменяет обеденный. Если ты дозвонишься до ресторана, появляется у тебя человечек, со многими особенностями трактирного полового. Он даже намекает, что хозяин «большой, сударь, мошенник! Все красота, красота, а кухне в ресторане повернуться негде. Все пыль в глаза пускаем!» Он стелет на письменный столик толстую плюшевую скатерть, на нее — салфетку, где и расставляет судки. Я спешил на юбилейный вечер Бруштейн. И тут лифт остановился вторично. Я ждал на площадке. Здесь же сидела за столом дежурная, сводила какие‑то счета, щелкала на счетах, что не мешало ей болтать с официанткой из буфета. «Такой капризный мальчик! — жаловалась официантка. — Что ни привези — бракует! Заказала теперь омлет, может, примет. Он плачет, мать плачет». — «Да мать‑то сама почти девочка. Ей девятнадцать лет!» — «А он, муж‑то, пожилой». — «Пожилой не пожилой, а много старше!» Если бы лифт подали в этот самый миг, я и забыл бы разговор официантки и дежурной. Но лифт не шел, и вялым голосом дежурная, продолжая щелкать на счетах, добавила: «Он женился на сестре своей жены. На свояченице. Жену с детьми разбомбило. А свояченица уцелела. Девочкой еще была. Он, конечно, взял ее к себе. А потом женился. И теперь так дрожат они над ребенком!» На другой день утром ручка двери в моем номере зашевелилась. «Войдите!» Никто не входит. Я открыл дверь. И понял, в чем дело. На ручке уже соседней двери повис всей тяжестью мальчик.
