Лет двух. Повисев — ему, очевидно, нравилось это упражнение — двинулся он к следующей двери. За собою тянул он на веревочке грузовичок, в котором лежало два бутерброда: с ветчиной и сыром. Это и был тот самый мальчик, который браковал вчера вечером то одно, то другое блюдо из буфета. И в грузовике лежал, конечно, забракованный завтрак. Было во всем его существе что‑то нежное, уязвимое. Понятно стало, почему дрожат над ним родители. И вместе с тем держался он уверенно, независимо, храбро цеплялся за ручки дверей, и далеко — далеко лежало от него прошлое родителей, бомбежки, смерть братьев. Он жил. Это был едва ли не единственный сосед в моем этаже, которого я встретил за неделю. Да еще один сильно взрослый глухо шумел где‑то в облицованных деревом стенах, под восточными светильниками. И дежурная спросила меня, когда ждал я лифта: «Вас не обеспокоил ночью гость из такого‑то номера? Совсем темный. Плутал по коридорам пьяный. С ванной не умеет обращаться. Привык жить в Доме крестьянина. А тут все не по нем, все не так». Вообще же звуконепроницаемость была отличная Ни звука. В окно далеко — далеко видишь крыши, брандмауэры. Высотные здания стоят по колено в массе домов. Кажутся не имеющими отношения к Москве. Тихо. Но вот тишина нарушается. Не людьми. Пищат и щелкают трубы отопления. Скоро к ним присоединяется вой тоскливый, оскорбленный — пылесос где‑то нехотя, против воли сосет пыль. Лифт заговорил. Сжатый воздух загудел в его тяжелых дверях. Людей не слышно. Но механические вопли то и дело, словно невмочь больше терпеть, врываются в твою крошечную комнату. Однажды Каверин позвонил, что заедет за мной. Площадь забита машинами. Один поток движется под мостом, вправо, к Казанскому вокзалу, другой льется рекой из‑под левого пролета, от Ленинградского вокзала, к нам. А по мосту тихо ползет состав из цельнометаллических вагонов. Зажигается красный сигнал. Машины под левым пролетом замерли. Среди них узнаю я каверинскую машину. Но поток стоит неподвижно пять минут, семь, восемь.
К широчайшему, во все здание, подъезду со ступеньками подкатывают два ЗИМа. Генералы в нерусской, чешской или польской, форме не спеша выбираются из первой. Сопровождающие их лица — из второй. Гостиничные служители несут следом за знатными гостями чемоданы. И одновременно возле «Победы» с кубиками по борту, то есть возле такси, ссорятся и кричат цыгане. Двое уже уселись, а двое не дают захлопнуть дверцу. Шофер хохочет. А цыгане орут, как на ярмарке, как будто все, что вокруг, их не касается — ни дурацкая роскошная башня гостиницы, ни сплошной поток машин. Наконец и двое спорщиков забираются в «Победу», подобрав полы пальто, с такими приемами, будто лезут в повозку. И вот нет ни цыган, ни генералов. Светофор пропустил левый поток машин. И несколько из них подкатывает к ступенькам огромного подъезда, и новые гости двинулись вверх к тугим гостиничным дверям.
Городецкий Сергей Митрофанович.[0] По странному совпадению имеет нечто общее с Ленинградской гостиницей — золото, светильники, многозначительные пустые пространства и полное, почти, отсутствие полезной площади. Только уклон более в сторону славянскую, чем азиатскую. Он даже проживает в бывших палатах Годунова — и хоть бы что. Страшная судьба этой семьи его никак не затронула. Его ничем не возьмешь. Жил при царе. И «смутное время» ему не повредило. И в конце тридцатых годов нашел свое место — сочинил заново либретто «Ивана Сусанина», и тысячи людей пели на старый лад новые его слова: «Славься, славься, наш русский народ». Всего только один слог прибавил! Кроме заслуг явных, упорно говорили, что имеются у него и тайные. Когда во время войны Ахматова хворала в Ташкенте брюшным тифом, при ней дежурила неотлучно вдова Мандельштама[1]. И кто‑то донес, что у Ахматовой ночуют без прописки. И народная молва тотчас же обвинила в доносе Городецкого. Верно это или нет, узнают археологи, если будут заниматься сороковыми годами в Ташкенте. Любопытно другое — все без исключения поверили, что так оно и есть. Вот какую славу заработал себе под старость поэт, о котором некогда с настоящим уважением писал Блок. Я его впервые увидел в Сталинабаде.
Лицо хорошо знакомое по карикатурам. Маленькие глазки и крупный красноватый нос. Длинноногий.
