Столбышев, одинокий и грустный, долго ходил по полям. Суслики поднимались на задние лапки и приветливо свистели ему из объеденной, нискорослой пшеницы. Жирные полевые мыши не спеша убегали с его пути и, не обращая внимания на осыпавшееся зерно, развлечения ради, подтачивали стебли. Широко распластав крылья, высоко в небе парил орел, но и он делал это только по привычке, ибо был сыт по горло. Кругом была картина благодушия, сытости и спокойствия.
Столбышев ее не замечал. Мыслями он был далеко в прошлом. Вот отец его приходит с завода. Худой, высокий, с висячими усами, какие обыкновенно носили все мастера. Он умывается над тазом и долго причесывает гребенкой усы. Делает он все это молча и степенно. Мать, небольшая, пухленькая, похожая на спелое румяное яблочко, деловито постукивает рогачами и кочергами у печи. Скоро на столе появляется миска, а в ней душистые щи с мясом. Отец крестится и молча садится за стол. Мать стоит, скрестив руки на животе под передником.
-- Коровка наша ест плохо, -- прерывает она молчание и, не дождавшись ответа, сразу же перескакивает на другое: -- У Феди сапоги износились...
-- Износились, значит, купить надо, -- не спеша отвечает отец.
Мать сокрушенно вздыхает:
-- Три рубля, чай, стоят! Все дорого, не подступись...
Столбышев задумчиво посмотрел на свои сапоги и без всяких чувств произнес:
-- Семьсот рублей, мда! Дороговато... Но зато отец тогда получал сорок, а теперь бы получал тысячу рублей...
И сразу же вспомнился ему завод. Большой цех, грохочущие машины, а он молодой и безусый стоит у станка: ученик токаря. Потом промелькнули в его памяти комсомольская ячейка, выборы, райком комсомола, собрания, речи, райком, поездки в качестве инструктора, речи, доклады, записки с доносами, клятвы в верности Сталину, неприятное чувство ожидания ареста, и опять доносы для показания своей верности, планы, цифры, проценты, друзья приходят, исчезают, надо изворачиваться, съешь или тебя съедят, черное есть белое, белое есть черное, пожалеешь ты, тебя не пожалеют, без профессии, без знаний, наконец, кабинет в Орешниках. Тихая пристань?..
-- Хорошим был мастером покойный отец, -- без всякой связи с предыдущим мысленно сказал Столбышев и повернул обратно к деревне.
Столбышев был приглашен на свадьбу к Тырину и пришел к его избе как раз к приезду молодых. Возгласы, приветствия, поздравления. Тырина с женой посыпали пшеницей. Какая-то бабушка, успев уже подвыпить на радостях, пританцовывала около молодоженов, помахивая платочком:
-- И-и-и... Их!.. Их!..
Столбышев встретился взглядом с сияющими глазами Тырина, в груди его что-то забулькало, из горла вырвались хриплые и непонятные, как из испорченного граммофона, звуки и неожиданно для всех он заговорил проникновенным голосом и, главное, коротко и убедительно:
-- Дай Бог вам, молодым и хорошим счастья и веселья. Живите дружно. Любите друг друга. А еще пожелаю я вам много деток и здоровья для вас всех... Дайте же вас поцеловать! -- и он со слезами на глазах полез целоваться.
Приглашенных к Тырину было много. Много было и неприглашенных. Но раз пришли -- садись все за стол! В избе было мало места и стол был поставлен на свежем воздухе. Бутылки с известной "сечкинкой" стояли густо между тарелок с едой, как деревья между пнями в лесу, где идет порубка. Еда была простая: кислая капуста, огурцы, грибы маринованные, красный от свеклы винегрет. Было и мясо, но немного. Была и рыба местного улова. Холодец из свиных ножек с хреном. В общем, было все, что давал приусадебный участок, личное хозяйство и личный промысел. Купленой была только самогонка, да и то у частного предпринимателя. И если уж быть объективным, то надо сказать, что соль была куплена в государственном магазине в областном городе. Но как бы там ни было, все были веселы, сыты и быстро хмелели.
-- За молодоженов!
-- Ура!.. -- выпили.
-- За родителей!
-- Ура! -- выпили.
-- За гостей!
-- За отсутствующих!
-- За всех присутствующих!
-- Кушайте, куманек, холодец...
-- Благодарствую...
-- Горько!.. Горько!.. Горько!..
Молодожены нехотя встали и, смущаясь, словно это было впервые, поцеловались.
-- Сладко!..
Справа от Столбышева сидел диакон, слева -- дед Евсигней. На груди деда красовались два Георгиевских креста и одет он был в старый солдатский мундир.
-- Вот это власть была, -- говорил дед, накладывая в тарелку холодца, -- пятьдесят лет мундиру, и хоть бы тебе что. Вы только пощупайте пальцами, -- приставал он к Столбышеву, -- как мясо сукно...
-- Мда!.. Хороший материал...
-- Еще бы, царский! -- Дед многозначительно поднял палец. -- Штаны лет пять назад протер. А вот мундир ношу и правнукам моим еще останется. Жили когда-то... Теперь что... Не жизнь, а тьфу!..
-- А за что, того этого, Георгиев получили? -- спросил Столбышев, чтобы переменить скользкую тему разговора.
Дед Евсигней подбодрился, лихо расправил усы, погладил бороду и начал:
