Стал я на четвереньки и пополз. А штабс-капитан Дыркин возьми да и прийди в себя. Да так громко: "Ты куда, свиное ухо, меня несешь?!" Стукнул я его еще раз и дальше ползу, -- дед заскреб обеими руками по столу и уперся хищным взглядом из под седых бровей в бутылку, -- ползу... ползу... ползу... И вдруг прямо передо мной -- неприятельский солдат, японец. Сидит в окопе и прижался головой к штыку. Страшный у них штык, как нож. Спит, наверное. Я его по голове кулаком -- раз! Подобрал и его ружье. Перелез через окоп и потом бегом. Сзади стреляют, спереди -- тоже. Пули только чирк, чирк, как пчелы. Не помню, как я добрался до своих. Но все с собой принес -- и два японских ружья и их благородие в справности. И что же вы думаете, братцы мои? Меня наградили солдатским Георгием, а штабс-капитана Дыркина -офицерским Георгием, и обернулось все так, что он меня с плена вывел!..
-- Оно всегда так, -- авторитетно заметил диакон. -- Помню, наступали мы на Берлин. Я сам -- артиллерийский капитан запаса. И был как раз у меня в батарее замполит полка майор Барамович. А тут, где ни возьмись, двадцать немецких танков, вышли из-за пригорка и прямо на батарею. Господи благослови! Перекрестился я, но не успел дать команды, как майор Барамович закричал: "Вы, товарищи, здесь подержитесь, а я сбегаю за подкреплением!" И ходу, только пятки сверкают. Ну, думаю, иди себе с Богом. "Братцы," -глаголю я батарейцам, -- "уповайте на Господа Бога, якоже милости Его безграничны и без воли Его ни единый волос с головы не упадет. Помолимся же, православные, и воспрянем духом. Бронебойно-зажигательными по наступающим танкам противника, дистанция 800 метров, прямой наводкой батарей... Огонь!!!" И пошло, пошло. Сущий ад... Две пушки на батарее разбило, шесть убитых, другие все раненые. Но кое-как, с Божьей помощью, отбили танки. Четыре подожгли, остальные повернули назад. И что бы вы думали? -- обратился диакон к Столбышеву, -- мне орден Красного Знамени дали, а майору Барамовичу -- Героя Советского Союза!
Столбышев пожал плечами:
-- Несправедливо, конечно... Скажите, товарищ, -- спросил он диакона, -- а вы на самом деле в Бога веруете?
-- С войны уверовал. Без Бога на войне нельзя. А вот и наш батюшка!..
Батюшку привели две старушки откуда-то из другого дома. Он ласково кивал головой во все стороны. Потом он посмотрел на стол и умиленно сложил руки:
-- И чего только Господь Бог не сотворит? И кислое, и сладкое, и всяких фруктов и овощей..
-- Мда! -- неопределенно промычал Столбышев.
-- Садитесь, батюшка, сюда, садитесь..
Батюшка сел и боязливо посмотрел на другой конец стола: там уже назревал скандал.
-- Кум! Может вы не очень бы налегали? Еще рано, а вы уже лыка не вяжете!..
-- Ничего!.. Горько!.
-- Не кричите, кум, как свинья какая-нибудь. Может, молодые семейные дела обсуждают, а вы пристаете.
-- Кто пристает?!
-- Да вы же, кум, назюзюкались раньше всех и уже скандалите.
-- Ах, так?! Нет моей ноги за этим столом!.. Пошел вон! Не хватай за рукав! Отойди, а то плохо будет!..
-- Да что вы, куманек? Садитесь...
-- Иех! -- первые пуговицы брызнули с кумовского пиджака во все стороны, но драка не состоялась. Всему свой черед. Кума усадили, и он, горестно склонив голову на руки, просидел некоторое время в глубоком раздумье, а потом запел:
... Куманек, побывай у меня...
... Куманек, побывай у меня, -- подхватило сразу несколько мужских и женских голосов, и нескладным хором все грянули:
... Рад бы, рад бы побывать у тебя...
Рад бы, рад бы, побывать у тебя...
Песня все нарастала, нарастала, затем наперерез песне ударила гармошка плясовую.
-- Гуляй, душа! -- лихо выкрикнул дед Евсигней и пошел вприсядку, выделывая замысловатые кренделя помолодевшими ногами.
-- Ай, да дед! Ай, да молодец! Эх!.. Эх!.. Стыдно вам, молодцы, стоять! Гляди, вон!
Через выкрики, музыку было слышно, как в одном конце деревни стройный хор старательно выводит "Ревела буря, гром гремел..." В другом конце с визгом и подсвистом резали "Барыню". А совсем близко раздавались выстрелы: это напившийся Чубчиков, выделенный в наряд для охраны порядка, стрелял по воробьиным гнездам из нагана.
Орешники гуляли. Гуляли три дня и три ночи. Спали, кто за столом между веселящимися, кто лез в кусты, кто забирался в сарай, избу. Ходили из хаты в хату, садились за стол, выпивали, а потом шли дальше. Пели песни хором и поодиночке. Почему-то дрались и тут же мирились, обнимались и целовали друг другу побитые физиономии. Там жена гналась за мужем с рычагом. Там муж таскал жену за косы. Молодежь разожгла костер посреди площади и бросала в него закупоренные бутылки с водой. Они громко лопались. Потом через этот костер прыгали все, кому не лень. Прыгал и Столбышев. Кто-то свалился в костер и чуть не сгорел. Стали искать фельдшера, искали, искали и не нашли. А он спал тут же, шагах в тридцати от костра в чужом огороде, между грядок.
