Потом — капитуляция. "Родина зовет" — кто не идет сам, того ловят, а судьба у всех одна. Опыт партизанских лет помог мне благополучно и успешно убегать.
Потом Америка. Пиши — что хочешь и сколько хочешь. И, наконец, я по-серьезному взялся за перо, вернее за пишущую машинку.
Сейчас работаю над сатирической повестью "Далеко от Москвы и Вашингтона". Когда устаю от больших вещей, отдыхаю за короткими рассказами и статьями для журнала "Свобода" и радиостанции "Освобождение".
"Телеграмма из Москвы" — сатирическая повесть, написанная по советской действительности.
Условный Орешниковский район, в котором происходит действие повести, в этом отношении типичен для любого места Советского Союза. Автор хорошо знает все стороны советского быта, советской жизни вообще, включая методы партийной работы и пропаганды, и настроение населения. Ему удалось свои разнородные и разноместные наблюдения и впечатления, вынесенные из Советского Союза, слить в почти конкретно ощущаемый "определенный" район и райком, — с тем, чтобы они вылились из этих узких рамок широким обобщающим потоком.
Гиперболизм и гротеск, сознательно "культивируемые" автором, роднят его с известными Ильфом и Петровым, придавая сатире убедительность.
И это не парадокс: и после "исторического XX съезда КПСС" многое в СССР, "благодаря мудрому руководству партии и правительства", носит гротескный характер — характер не нормальной человеческой жизни, а жизненной трагедии. Эта трагедия выступает и через сатиру автора. В этом смысле в царстве коммунистической диктатуры ничего не меняется и измениться не может. Пусть меняются некоторые стороны быта, сущность неизменна.
Вот почему повесть Леонида Богданова интересна всегда — ею схвачена суть "потустороннего" быта.
Глубокая, все проникающая, жалость к человеку — вот то чувство, которое движет автором во всем, иногда даже на первый взгляд причудливом, развитии сюжета.
Картина, нарисованная автором к сорокалетию установления советской власти в нашей стране, — убийственный приговор системе. В нем заключен также приговор и всякого рода "прогрессивным" сосуществователям с коммунизмом.
В самый разгар заседания бюро Орешниковского райкома КПСС, когда под облупленным и закопченным потолком уже плавали живописные табачные тучи, а первый секретарь райкома Столбышев, охрипший и обессилевший, рисовал в блокноте чертиков, в кабинет вошла техническая секретарша.
— Федор Матвеевич! — позвала она голосом взволнованным и тревожным. — Федор Матвеевич!… Телеграмма из Москвы!… Срочная!… Правительственная!…
— Гм… Того-этого… По какому вопросу? — спросил нерешительно Столбышев и мгновенно вспотел. На наголо обритой голове его выступили крупные капли, вид у него был растерянный и беспомощный.
— Правительственная, говоришь? — переспросил он. — Гм… Значит, того-этого… Эх, предупреждал же я вас, товарищи! — Столбышев горестно покачал головой и с обреченным видом взял из рук технической секретарши телеграмму.
Но по мере того как он, шевеля губами, читал ее, побледневшие его щеки обретали румянец, а улыбка расползалась по лицу все шире и шире. Глядя на него, все присутствовавшие тоже стали улыбаться и у каждого на лице было написано нечто среднее между "Ура!…" "Спасибо родному правительству!…" "Выполним!…" и "Всегда готовы!…"
— Так вот, товарищи! — радостно возвестил Столбышев, — зачитываю телеграмму. Значить… Гм… Того-этого… Телеграмма из Москвы… Эх, и дело мы развернем!… Провернем, товарищи?
— Провернем! — эхом откликнулись ему члены бюро райкома.
— Ты, Федор Матвеевич, лучше прочитай в чем дело, — посоветовал ему председатель райисполкома Семчук.
— Так вот, значить, из самой Москвы, — продолжал Столбышев. -Москва, Министерство заготовок СССР… Гм!… Значить… Того-этого… "Для важного правительственного мероприятия вам надлежит срочно заготовить тысячу воробьев. Отбирать лучших. Заготовку окончить к двадцатому августа. Принимать буду лично. Замминистра Кедров". — Ну как? — спросил он, сияя как начищенная песком медная сковородка.
Ликование было всеобщим. Все выражали самый неподдельный восторг и умиление и с внезапно вспыхнувшим энтузиазмом заверяли отца-отцов района, первого секретаря райкома Столбышева, что важное правительственное задание будет выполнено с честью и досрочно. Второй ж секретарь райкома товарищ Маланин стал отзываться о задании не иначе, как с добавлением эпитетов "гениальное" и "мудрое".
На фоне этой радостной и бодрящей картины, как черный унылый ворон среди весело щебечущих пернатых, выделялся Семчук. Этот желчный, болезненного вида человек, небритый, худой, с торчащим обросшим кадыком, был отчаянным скептиком. Язык он имел злой и критический. Не удержался он и сейчас, и скрипящим голосом стал сеять сомнения в отношении правдивости текста телеграммы.
— Тут какая-то ошибка, говорил он. — Зачем в Москве понадобились наши воробьи? Там своих достаточно. Да и вообще, для чего можно приспособить воробья? Ведь воробей — дрянь, а не птица.
