– Я и сам знаю, каков мой долг! – громко крикнул Суворов, подойдя вплотную к Каменскому и чуть ли не толкнув его. – Мой единственный дворянский и христианский долг служить Богу и матушке императрице, а не пресмыкаться пред немецкими порядками, испрашивая себе чинов… Аз есмь русак! Бить нехристей, покуда души их живой на земле не останется – вот мой долг! Атаки врага не жди, нападай сам, первого коли, и второго коли, а третьего с пули убей! Вот моя диспозиция! Вот мое право…
Он и еще бы наговорил в горячности глупостей, но Каменского заслонил его ординарец, высокий гусар с закрученными наперед висками и в желтых сапогах, а к самому Суворову подбежал его денщик, Прошка, с белым камзольчиком, и стал совать разгоряченному генерал-поручику руки в рукава камзола и брызгать духами и мазать помадой, которые Суворов очень любил.
Скажу отдельно о янычарах. Янычары никакие не турки, а по большей части албанцы, то есть славяне. Тем же манером англичане завоевывают Индию, создавая наемные отряды из местных жителей. В янычарский корпус ранее принимали только славян, согласившихся сменить веру и стать рабами султана, за это они получали полное обмундирование, провиант и возможность безнаказанно творить любые злодеяния. Представьте себе жизнь балканского крестьянина: от зари до зари он трудится на выжженной войной земле, зарабатывая крохи, которые всё равно забирает Порог Счастья, а здесь – такая заманчивая першпектива обустроить свою несчастную жизнь! Нужно только сказать «нет бога, кроме Аллаха», – и всё, твои терзания закончились, теперь ты не нищий болгарин, теперь ты гвардеец, гулям, воин за веру, султана и отечество…
Я говорю «корпус», но правильнее было бы сказать «орден». Во-первых, янычарам по закону нельзя жениться, дабы не отвлекаться от войны и военных преступлений. Во-вторых, всем в янычарских дивизиях заправляют не люди султана, а суфийские священники – бекташи, которые повсюду ходят с ортой[296] и на любом привале читают свои проповеди, молятся или начинают бить в барабан, играть на дудке, танцевать и заставлять танцевать других и даже прокалывать себе щеки и запястья, в религиозном экстазе, как символ своей храбрости и веры.
Учение бекташей есть дикая религиозная бредятина. Начать с того хотя бы, что они не верят ни в какого Аллаха. Бекташи поклоняются трем пророкам: Магомету, Али и пророку Хаджи, основавшему их собственную секту; они повсюду таскают с собой их изображения, как иконы, вопреки магометанскому запрету изображать Бога и пророков. Чтобы вступить в секту, нужно креститься розовой водой и потом еще раз в год исповедываться своему священнику, для отпущения грехов. Этого священника нужно беспрекословно слушаться, более чем султана или своих родителей. Разумеется, бекташи отрицают необходимость книг и просвещения, всё их мрачное учение передается из уст в уста, от одного сумасшедшего дервиша к другому. В общем, представьте себе, что было бы, ежели с русской армией в поход ездили не обычные полковые священники, а хлысты или скопцы, со своими «кораблями» и «радениями».
«Да возможны ли такая тьма и безумие в наш просвещенный век! – воскликните вы. – И не выдаешь ли ты, дорогой памфлетист, мелкую провинциальную глупость за вселенское зло и фанаберию?» – Вы еще не видели безумия, отвечу я вам. Тьма только восходит над этим миром; благодаря свободной прессе и новым дорогам самые темные и человекохищнические учения скоро станут популярны во всех мировых столицах; они станут такою же модной деталью, как платья с бантиком или прическа a la Josephine[297]; а ты, любезный читатель, будешь восхищаться этой тьмою и приветствовать ее восторженным bravo, до тех пор, пока однажды к тебе не придут и не заберут в янычары твоего ребенка.
Однажды мы прогуливались с Чоглоковым по берегу Хвалынского моря, собирая ракушки и рассуждая о превратностях всемирной истории.
– Кому уподоблю себя? – вопрошала я задумчиво, глядя в бесконечную морскую синь. – За всю мировую историю не было еще такого, чтобы одиннадцатилетняя девочка бросила вызов могущественным силам тьмы… Разве что Джоанна д’Арк, но она была старше, и ей были видения…
